КОНФЛИКТОГЕННОСТЬ ЛИБЕРАЛЬНОГО И ПОСТЛИБЕРАЛЬНОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА. Часть 1

М.И.Лавицкая, доктор исторических наук

Аннотация. В статье рассматриваются особенности либерального и постлиберального мирового порядка, обуславливающие их конфликтогенность. Для этого автор анализирует специфику перехода к постбиполярной системе международных отношений и продвижения либерального порядка в её рамках с точки зрения центропериферий- ного типа взаимодействия между Западом и Востоком, а затем отвечает на вопрос, как нынешний «правоконсервативный поворот» в странах Запада влияет на это взаимодействие. Проведённое исследование позволяет сделать вывод, что в постбиполярный период построение либерального миропорядка, осуществляемое путём проекции структуры и норм западного сообщества в глобальном масштабе, стало серьёзным источником конфликтогенности мировой системы вследствие противоречия между императивом к вовлечению Востока, с одной стороны, и желанием не допустить размывания собственных статусных преимуществ, с другой. «Правоконсервативный поворот» в западных обществах не был и не мог быть направлен на преодоление данного противоречия, поскольку в международно-политическом отношении он представляет собой протест не столько против либерального миропорядка как такового, сколько против тех затрат, которых требует его поддержание, и ограниченности получаемых от него Западом выигрышей. Симбиоз различных уровней и векторов конфликтности порождает состояние структурной неустойчивости постлиберальной глобальной системы. Однако главным источником угрозы является не то, что государства, освободившись от институциональных и нормативных ограничений, вернутся к взаимному силовому балансированию и военно-политической конкуренции, а то, что и государства, и иные акторы окажутся не в состоянии полноценно осуществлять управленческие функции.

Ключевые слова: либеральный миропорядок, постлиберальный миропорядок, США, конфликтогенность, Запад, Восток, постбиполярная система, вовлечение, правый поворот, силовое сдерживание.

 

Период после окончания холодной войны можно по праву характеризовать как эпоху незавершённых, частичных, избирательных трансформаций. Вместо резкого и одномоментного слома всех основ мирового порядка разом, как это происходило в предшествующих случаях системных переходов, мы уже почти три десятилетия наблюдаем разрозненные, хотя и взаимосвязанные по своим последствиям, примеры демонтажа одних структурных элементов глобальной системы, постепенной дисфункционализации и эрозии других, переосмысления и адаптации третьих и попыток выстроить и ввести в действие четвёртые. Этим объясняется и терминологическая неопределённость в отношении существующей системы международных отношений, которую принято квалифицировать как постбиполярную, то есть такую, которая образовалась после распада биполярности, но не обладает достаточными собственными отличительными чертами, позволяющими дать ей целостную характеристику. Этот термин является темпоральным, а не сущностным.

Общей точкой отсчёта при анализе постбиполярной системы являлась констатация того, что она возникла благодаря коренному изменению политико-силового баланса в мире при сохранении базового нормативного и институционального «каркаса» Ялтинско- Потсдамской системы, а также массива механизмов, регулирующих военно-стратегический аспект глобальной системы, которые были выработаны в ходе и на этапе окончания «холодной войны». В рамках этого каркаса ведущие акторы стремились сконструировать новый мировой порядок на основе политико-силового баланса, сложившегося в системе на новом этапе развития, и с учётом объективного распределения силового потенциала. Именно вопрос о параметрах распределения силового потенциала и определении полярности существующей глобальной системы до недавних пор находился в центре основных академических дискуссий в отечественной и мировой международно-политической науке.

Однако в последние годы вектор системных трансформаций несколько изменился: ревизии и частичному демонтажу начали подвергаться, во-первых, элементы системной структуры, запущенные или уже выстроенные в собственно постбиполярный период, а во-вторых, казавшиеся доселе нерушимыми элементы Ялтинско-Потсдамского порядка и базовые механизмы военно-стратегической стабильности. Это уже не ситуация, когда на существующем нормативном фундаменте игроки пытаются возвести новую политико-силовую и институциональную конструкцию, это ситуация, когда некоторые из них бросились демонтировать то, что так и не сумели до конца возвести, попутно отбрасывая некоторые компоненты самого фундамента. Благодаря этому в подвешенном состоянии оказался не только вопрос, что строить дальше, но и вопрос, на какой основе это делать.

Такое развитие событий сразу выявило сугубо умозрительную и аналитически малосодержательную природу дискуссии о полярности глобальной системы и вывело на первый план тематику природы существующего мирового порядка и перспектив его дальнейшей эволюции. В западной науке этот поворот проявляется особенно наглядно. До недавних пор там по умолчанию считалось, что международная система так или иначе движется в сторону большей открытости, взаимозависимости и кооперативности, что в ней идёт построение либерального миропорядка, основанного на универсальных ценностях и многосторонних институтах и что этому процессу препятствует только противодействие отдельных деструктивных сил и авторитарных государств. И хотя перспектива вероятного наступления «постзападного» или «постамериканского» мира по мере исчерпания уникального «момента однополярности» в виде единоличного силового превосходства США будоражила умы западных политологов уже довольно давно, целесообразность и приоритетность либерального миропорядка (или либеральной гегемонии) как наиболее подходящей модели организации глобальной системы практически никем не оспаривалась. Вопрос заключался лишь в способах и инструментах его построения.

Когда с выдвижением, а затем и избранием Дональда Трампа выяснилось, что либеральная идея уже не является предметом нерушимого консенсуса внутри самих западных обществ, а распространение либерального порядка в глобальном масштабе уже не выступает безусловным приоритетом для части американских и европейских политических элит, западная политическая наука впала в глубокую рефлексию относительно причин кризиса либерального интернационализма как идеологии и практики мировой политики и возможных его последствий. Собственно, только кризис, обозначившийся с приходом администрации Трампа, заставил проблематизировать то, что до этого выступало фигурой умолчания, общим местом, если не сказать догмой, для западной академической мысли.

Дискуссия о будущем либерального миропорядка довольно быстро выявила глубинные расхождения существующих представлений о том, чем этот порядок является и чем он должен являться в идеале.

Для представителей различных течений в русле политического реализма сама по себе идея преодоления анархичности международной системы с помощью норм и институтов выступает чем-то вроде утопии, поэтому, по их мнению, либеральный миропорядок не сложился в постбиполярную эпоху, так как он не мог сложиться в принципе, и попытки его построения были изначально обречены на провал . Некоторые авторитетные реалисты, впрочем, допускают возможность кратковременного установления либеральной гегемонии при определённых, крайне маловероятных условиях, однако указывают, что её поддержание в долгосрочной перспективе нереалистично, в том числе, из-за затрат, которые несёт государство-гегемон . Этим объясняется отсутствие у адептов реалистской парадигмы особых сантиментов по поводу кризиса либерального миропорядка: для них этот кризис был изначально неизбежен, а кое в чём даже желателен, поэтому изменения во внешнеполитической линии США с приходом Трампа они оценивают спокойно, а временами даже приветствуют их как то, что рано или поздно должно было наступить .

Ведущие сторонники либеральной теории, уже долгое время питавшие опасения насчёт исчерпания импульса, полученного на фоне идеологического триумфа либеральной модели по итогам «холодной» войны , склонны усматривать в постбиполярном периоде уникальный шанс для построения либерального миропорядка в глобальном масштабе, которым Соединённые Штаты и их союзники воспользовались не до конца или не совсем оптимальным образом. Тем не менее, они не считают нынешние перипетии фатальными для идеи либерального миропорядка как таковой, поскольку в современной международной системе нет ни сущностной идейной альтернативы либеральной модели, ни сил, готовых систематически целенаправленно подрывать сложившийся порядок . Даже относительное ослабление силового потенциала США и Запада в международной системе не приводит автоматически к деградации и краху либерального порядка, поскольку не обесценивает принципы и механизмы, на которых он основан. Либеральный миропорядок может испытывать давление тех или иных структурных факторов, в том числе изменения баланса сил на мировой арене. Но преодоление такого давления требует не демонтажа, а укрепления механизмов институционального управления, составляющих фундамент либерального миропорядка . Как выразился на это счёт ведущий представитель школы либерализма Джон Айкенберри, «либеральный интернационализм перерос американскую гегемонию», но круг игроков, заинтересованных в поддержании мироустройства, основанного на общих правилах и институтах, за это время только расширился . Из этого следует вывод, что нынешние проблемы либерального устройства глобальной системы должны решаться путём его «переиздания», совершенствования и адаптации действующих многосторонних институтов и формирования новых, более адекватных сегодняшним системным вызовам и балансу сил в глобальной системе .

Несмотря на относительную логичность и обоснованность позиций участников данной дискуссии в западной науке в целом продолжает ощущаться некоторая степень дезориентации, связанная, в том числе, с хронологической неопределённостью: можно ли говорить о том, что период построения и функционирования либерального порядка окончательно пройден и завершён и что мир перешёл в некую постлиберальную фазу развития, или же мы наблюдаем один из промежуточных кризисов либеральной гегемонии (далеко не первый и, возможно, не последний в современной истории), который не ставит финальную точку в функционировании данной модели. К примеру, известный реалист Стивен Уолт не считает, что внешняя политика Трампа кардинально отличается от политики его предшественников в Белом доме: все они, от Клинтона до Обамы, приходили к власти под лозунгами сокращения внешних обязательств и военного присутствия США в мире, однако на практике проводили затратный и обременительный курс на поддержание либеральной гегемонии. Несмотря на то, что президентский стиль Трампа резко отличается от стиля его предшественников, по утверждению Уолта, «в итоге мы имеем худшее из возможного: Вашингтон продолжает реализовывать бессмысленную, ничем не обоснованную большую стратегию, но при этом данным процессом руководит некомпетентный парвеню в Белом доме».

В некоторой мере подобная дезориентация нашла свою проекцию и в российской политической науке, где с 2014 года развернулся пусть не такой масштабный, но всё же довольно значимый спор о возможности и необходимости сохранения основ либерального миропорядка, с точки зрения национальных интересов нашей страны . В общих чертах он отражает основные направления аналогичной дискуссии в западной академической мысли с той разницей, что либеральная гегемония Запада по понятным причинам никогда не являлась самоценностью для России, хотя преимущества либерального порядка с его приоритетом экономической взаимозависимости и институционального регулирования высоко ценились российской дипломатией, поэтому риски, сопутствующие демонтажу этого порядка и вероятному нарастанию вследствие этого турбулентности международной среды, вызывают у некоторых отечественных деятелей большие опасения, нежели неудобства и вызовы того откровенно второстепенного, если не сказать подчинённого, положения, которое отводится России в рамках (или, точнее, за рамками) действовавшего до недавних пор либерального порядка. Отсюда проистекает упорное стремление удержать его основы в неизменном состоянии, поскольку их сохранение даёт гипотетическую надежду на восстановление оптимальных кооперативных связей России с Западом. Квинтэссенцией этого подхода являются публикации А. Кортунова и представителей возглавляемого им Российского совета по международным делам. Более нюансированный подход с попытками представить, как будет выглядеть мировой порядок после закономерного и разворачивающего на наших глазах кризиса либеральной модели, представлен в серии докладов Валдайского клуба .

С другой стороны, учитывая преобладание в российской политической науке мышления в духе классического реализма, сама возможность установления либерального миропорядка вызывает у многих отечественных исследователей глубокий скепсис. Некоторые из них уже с середины 2000-х годов констатируют провал «постмодернистского эксперимента» в международных отношениях и их постепенную ренационализацию, то есть возврат к примату национальных государств и классическому балансированию в противовес международным институтам и наднациональным образованиям . В этом дискурсе проявляется, в том числе, нескрываемое желание российских учёных и политиков «перевернуть страницу» постбиполярного периода, объявить его пройденным, завершённым, исчерпавшим себя. Однако проблема в том, что до недавних пор в распоряжении сторонников подобного подхода не было внятного символического маркера, с помощью которого они могли бы выделить и отграничить постбиполярный период от того, что пришёл ему на смену. Это не позволяло делать сколь-нибудь релевантные обобщения относительно сущности складывающегося нового типа мироустройства, помимо констатации его сложности и выделения отдельных его специфических свойств. Теперь западная наука сама выдвигает термин, который вполне можно взять на вооружение и, надлежащим образом осмыслив, использовать для обозначения текущего исторического периода.

На наш взгляд, сегодня можно констатировать, что мир вступил в фазу постлиберального развития, однако это связано не с наступлением новой исторической эпохи и даже не с избранием Трампа, а, скорее, с изменением вектора системных трансформаций. Из одного переходного состояния – постбиполярности – глобальная система перешла в новое переходное состояние – постлиберальность, в том смысле, что попытка утвердить либеральный миропорядок путём распространения норм и правил, выработанных в рамках западного сообщества , действительно исчерпала себя. Некоторые выработанные в её ходе механизмы подвергаются демонтажу, вопрос о создании новых пока снят с повестки дня, и даже в официальной риторике и программных документах США либеральный миропорядок уже не преподносится как безусловная самоценность и неоспоримый идеал, к которым нужно стремиться во что бы то ни стало. Однако до полного слома всей конструкции либерального мироустройства ещё далеко, и вероятность его качественного обновления, своего рода перерождения, нельзя полностью исключать. Тем более, что, как верно отмечают О.В. Приходько и П.Е. Смирнов, «возврат к положению, когда национальное государство вновь станет исключительным субъектом мирового порядка, уже вряд ли возможен в условиях, когда интеграционные институты, пусть они и не гарантированы от периодических кризисов (как это происходит в настоящее время в ЕС), взяли на себя слишком много регулирующих функций, чтобы их можно было свести на нет» . Но даже в случае «ренессанса» либеральных представлений о мироустройстве это уже будет нечто кардинально отличное от того, что мы наблюдали в предыдущие два десятилетия. Поэтому мы имеем полное право характеризовать нынешнюю ситуацию как постлиберальный миропорядок, который находится ещё в стадии оформления, но уже имеет ряд специфических черт, отделяющих его от относительной «либеральной идиллии» постбиполярного периода.

* * *

Одним из ключевых свойств, определяющих структурные качества постлиберального миропорядка, выступает его конфликтогенность, то есть способность порождать и поддерживать конфликты различной интенсивности между различными субъектами. Конфликтогенность может быть обусловлена начальными, «стартовыми» характеристиками международной системы, а может задаваться характером взаимодействия между акторами. Так. к примеру. Ялтинско-Потсдамская система на начальном этапе своего формирования не была организована вокруг конфликта двух сверхдержав и блоков, но по мере его разворачивания и превращения в центральную организующую ось для большинства государств мира продуцируемая им биполярность стала структурным качеством системы, а общая её конфликтогенность повысилась. Иными словами, конфликтогенность может быть обусловлена как структурными, так и субъектными факторами, и потому она не является константой, а может варьироваться на протяжении всего срока существования системы.

В течение всего постбиполярного периода сторонники либерального миропорядка уверяли, что его построение – единственный реальный шанс радикально снизить конфликтогенность международной среды, в противном случае мир вернётся в состояние тотальной анархии и «войны всех против всех» по Гоббсу. Но на деле либеральный порядок в том виде, в каком его продвигали США и их союзники, сам стал источником трений и противоречий, а его конфликтогенность никак не уступала конфликтогенности биполярной системы с её многочисленными очагами конфликтности в ряде регионов мира. Это даёт основания сторонникам более консервативного, реалистского подхода утверждать, что именно классическое силовое сдерживание и балансирование позволяют эффективно стабилизировать международную среду, тогда как насаждение либеральной модели ведёт лишь к излишнему нарастанию конфликтности и ложится непосильным бременем на лидирующие державы.

По нашему мнению, картина процессов, происходящих в современной системе международных отношений, несколько сложнее и неоднороднее, чтобы её можно было оценивать в категориях противопоставления двух идеальных теоретических моделей – либерального порядка и силового балансирования. Конфликтогенность постбиполярной системы обусловлена не только и не столько общими свойствами либерального порядка, как его представляют себе ведущие теоретики, сколько практическими особенностями того, как этот порядок воплощался в жизнь на протяжении полутора десятилетий после окончания холодной войны.

Во-первых, сами обстоятельства её окончания уже заложили многие предпосылки для дальнейших противоречий, проявившихся не позднее первой половины 90-х годов. В отечественной литературе немало говорится о том, что Запад приписывает себе победу в холодной войне, что подобные триумфалистские настроения препятствовали и продолжают препятствовать выработке продуктивных отношений с незападными игроками, в том числе, с Россией, и что Запад всячески сопротивляется любым поползновениям (или действиям, в которых усматриваются подобные поползновения) к пересмотру итогов холодной войны со стороны России . Однако на самом деле проблема намного шире: отсутствие формального закрепления итогов холодной войны означало не только отсутствие признания условного непоражения России, но и отсутствие признания не менее условной победы Запада. Неоспоримое силовое превосходство и чаемый идеологический триумф США и их союзников не нашли прямого автоматического отображения в статусном измерении международной системы или её институциональной конфигурации . Задачу утверждения своих статусных преимуществ в постбиполярный период Западу пришлось решать «явочным порядком» – путём выработки новых договорённостей с незападными игроками и закрепления в них формальных положений, которые можно было бы трактовать как признание западного превосходства.

Во-вторых, демонтаж биполярности как геополитической конструкции не привёл к автоматическому устранению разделения между Западом и условным Востоком, в роли которого на этот раз выступал не противостоящий военно-политический блок, а круг стран, не включённых в западный либеральный миропорядок. Как справедливо подчеркнул Э. Соловьёв, «система международных отношений по- прежнему являла собой картину центр-периферийных отношений, в которых роль генератора и распространителя новых ценностей и норм принадлежала исключительно странам Запада» . Однако в новых условиях Восток уже не был прямым противником, но при этом оставался иным внешним субъектом. Более того, как это сложилось исторически, он продолжал выступать «значимым Другим», необходимым для поддержания идентичности Запада и всего свободного мира на контрасте с восточными деспотиями и азиатскими диктатурами. По этой причине Запад был и остаётся экзистенциально заинтересован в поддержании некоторой культурной и политической дистанции с «политическим Востоком», кто бы конкретно ни подразумевался под этим понятием в данный момент. Поэтому даже полное принятие Востоком западной идеологической матрицы не могло и не может привести к окончательному стиранию этой воображаемой, но вполне осязаемой политической грани . В этом свете становится объяснимым, почему Запад в постбиполярный период прибегнул к такому углублению своей нормативной базы и возведению в ранг нормы таких явлений, которые были культурно и эстетически неприемлемы для многих обществ стран Востока (к примеру, в сфере защиты прав сексуальных меньшинств).

В-третьих, то обстоятельство, что речь шла не о выработке либерального порядка путём согласования его конфигурации с ключевыми игроками «с нуля», а о распространении в глобальном масштабе правил, норм и институтов, выработанных в рамках западного блока в биполярный период, о придании им универсального характера, одновременно упрощало, но и несколько усложняло ситуацию для Запада. Совсем неочевидным было то, в какой форме, в каком объёме и какими темпами должно происходить такое распространение. Но самое главное, распространение западного либерального порядка в какой бы то ни было форме требовало от его потенциальных реципиентов принятия и признания того политико-силового баланса, на основе которого этот порядок был сформирован, а именно – доминантного положения Соединённых Штатов и их направляющей роли в военно- политическом аспекте взаимодействия с союзниками.

Вследствие этого утверждение либеральной модели внутреннего устройства государств, их включение (в той или иной форме) в систему экономических обменов и западный институциональный комплекс, и принятие сложившейся в западном блоке в годы холодной войны силового баланса как легитимной геополитической конфигурации для всей глобальной системы было увязано в единый «пакет», продвигаемый Западом под видом либерального миропорядка и глобализации. Нежелание стран условного Востока воспринимать какой-либо компонент этого «пакета» автоматически превращало их в глазах Запада в недостаточно либеральных или недостаточно ответственных субъектов международной политики, которые не только не могут быть интегрированы в новый мировой порядок, но и интересами которых можно было пренебречь в ходе его построения. Государства же, посмевшие публично оспаривать блага и ценность либерального порядка, подвергались открытому остракизму, а то и вовсе объявлялись изгоями.

Таким образом, конструирование либерального миропорядка в постбиполярный период представляло для коллективного Запада не только собственную, но и инструментальную ценность как средство «закрепления, расширения и усиления своей доминации в мировой системе» . Это серьёзно компрометировало саму либеральную идею и Запад как её главного протагониста и претендента на роль «благонамеренного гегемона», действующего ради достижения всеобщего блага и торжества универсальных либеральных ценностей, а не преследующего свои узкие эгоистичные интересы. Кроме того, это заложило предпосылки для повышения конфликтогенности глобальной системы, поскольку включало в поле статусной конкуренции идеологический и экономический её уровни. Если Запад обосновывал свои статусные претензии превосходством и универсальностью собственной либеральной модели государственного устройства и её экономической эффективностью, то странам, не готовым принять данную модель и сопряжённую с ней глобальную гегемонию Запада, не оставалось ничего другого, как конструировать и продвигать собственные идеологические, ценностные и экономические модели, позволяющие сохранить внутренний суверенитет и международную субъектность.

При этом у Запада возникла ещё одна немаловажная проблема, а именно – отсутствие эффективной модели включения в либеральный миропорядок даже тех стран Востока, которые были готовы безоговорочно принять весь предлагаемый «либерализационный пакет»: трансформацию внутреннего устройства под надзором западных институтов, интеграцию в западные институты и признание глобальной гегемонии Запада с готовностью следовать в его фарватере в своей внешней политике.

Это было связано с двумя факторами. Первый касается дефицита оптимальной институциональной базы, способной обеспечить нужную степень инклюзивности, с одной стороны, и поддержание желаемых статусных параметров стран Запада, с другой. Стремление сохранить западные институты, не допустить их разбалансирования, размывания и снижения функциональности, удержать предоставляемые ими статусные преимущества и одновременно сделать их центральным звеном системы так называемого «глобального управления» привело к тому, что полноценное включение в либеральный миропорядок на правах полноценных его субъектов коснулось только стран Центрально-Восточной Европы, ставших членами НАТО и ЕС в 19972007 годах. Насколько обоснованным и эффективным явилось в конечном итоге их включение – отдельный вопрос. Но другим – европейским и внеевропейским – игрокам были предложены более или менее выгодные экономически, но неизбежно асимметричные в политическом плане ограниченные форматы сотрудничества. Фактически реальная интеграция незападных стран в западный либеральный порядок сводилась к их выборочному включению в экономические и информационные обмены, главным образом, благодаря делокализации западных производств и предоставлению им членства в блоке рамочных финансово-экономических институтов – ВТО, МВФ и группы Мирового банка и частично в рамках Большой семёрки. Причём благодаря системе квот, определяющих вес каждой страны при принятии решений в этих институтах, статусная асимметрия с сохранением доминирующего положения США и их союзников полностью воспроизводилась даже после принятия новых членов из стран Востока.

Второй фактор связан с некоторой долей разобщённости самого Запада, наглядно проявившейся в конце 90-х – начале 2000-х годов, когда тактические расхождения между Вашингтоном и европейскими союзниками переросли в публичные споры по базовым вопросам поддержания либерального порядка в мире и в евроатлантическом пространстве. С самого начала США и Европейский союз налаживали отдельные каналы взаимодействия с незападными игроками, исходя из довольно отличных политических и практических предпосылок. Более того, в некоторых случаях между ними наблюдалась прямая конкуренция и противоречия относительно принципов налаживания взаимодействия со странами Востока и их объединениями. Для многих из них партнёрство с Евросоюзом на первых порах представлялось более привлекательной альтернативой ввиду имиджевого преимущества «постмодернистского» интеграционного объединения без явно выраженных гегемонистских устремлений и склонности к произвольному применению силы .

Так или иначе, единой целостной стратегии вовлечения условного Востока у коллективного Запада не было, в том числе, из-за дефицита политической воли к его вовлечению как таковому . В таких условиях, как это ни парадоксально, для граждан многих незападных стран физическая миграция в западные страны оставалась чуть ли не единственным способом обеспечить интеграцию в либеральный порядок, так сказать, на индивидуальном уровне.

Однако отсутствие подобной стратегии до определённого момента не являлось серьёзной помехой ни для продвижения Западом либерального миропорядка, при всех его проблемах и дефектах, ни для поддержания сложившегося политико-силового баланса в глобальной системе. Намеренная или непроизвольная антагонизация Западом Востока не приводила к автоматическому переходу последнего к систематическому оппонированию и стремлению подорвать либеральный миропорядок. Частично это объяснялось тем, что включение в экономические обмены в ходе глобализации предоставляло многим странам Востока выгоды и преимущества, компенсирующие дефицит политического влияния или смягчающие его последствия. Частично это было связано с колоссальной асимметрией военно-силового баланса в пользу США и Запада, преодоление которой представлялось слишком затратным и комплексным процессом, требующим скоординированных усилий ведущих стран Востока, между которыми, тем не менее, сохранялись немалые противоречия. Частично являлось результатом «эффекта блокировки», присущего международным институтам с их негибкостью, обусловленной эффектом «колеи», рутинизацией, ин- тернализацией и многими другими механизмами, обеспечивающими сопротивление изменениям и работающими на поддержание статус-кво . Одним словом, подлинного, последовательного и целенаправленного ревизионизма в постбиполярной системе не возникло .

К тому же, недостаточное вовлечение в западный либеральный миропорядок или его отсутствие далеко не всегда расценивалось политическими элитами стран Востока как гандикап, поскольку такое положение позволяло избежать расходов, связанных с таким вовлечением, и налагаемых им обязательств. Да и как способ повышения своей политической субъектности и влияния подобное вовлечение представляло неоднозначную ценность ввиду условий подобного вовлечения и асимметричной конфигурации самого западного сообщества. С точки зрения обеспечения собственной политической автономности, наиболее оптимальным представлялся путь построения собственных региональных институтов на базе отдельной региональной идентичности и ценностной платформы, создающих возможности для интенсификации экономических обменов в сопредельном пространстве (и снижения, таким образом, зависимости от включения в западные экономические цепочки) и самостоятельной выработки правил взаимодействия в регионе. Этим путём пошли многие страны «политического Востока», даже связанные формальными союзническими обязательствами с США. Формирование подобных региональных комплексов само по себе не подрывало либеральный миропорядок как таковой, но несколько ограничивало его непосредственный «ареал».

* * *

Незападные страны не бросали прямой вызов либеральному миропорядку, скорее они его «обходили» с помощью параллельных, альтернативных структур, функционирующих формально на основе тех же либеральных ценностей, но с местной спецификой. До определённого момента эта тактика не вызывала политических противоречий с Западом, однако снижала степень подконтрольности ему и ограничивала его рычаги влияния на Восток. Дилемма между необходимостью вовлечения Востока и поддержанием эксклюзивного статуса Запада порождала латентную конфликтогенность постбиполярной системы, но не выливалась в прямое силовое столкновение.

В полной мере данная дилемма проявила себя с разворачиванием мирового финансового кризиса 2008-2009 годов, в условиях которого США пришлось в экстренном порядке инициировать создание нового международного форума – Большой двадцатки, – в котором наиболее весомые страны Востока участвовали бы наравне с представителями Запада. Но и двадцатка не позволила в полной мере добиться желаемых целей: она несколько восполняла дефицит инклюзивности, присущий действующим институтам либерального миропорядка, но не приводила к существенному повышению субъектных качеств стран Востока в нём. Отсюда и весьма скромные результаты работы этого форума за десять лет. Фактически, двадцатка стала ещё одним механизмом частичного политического вовлечения Востока Западом без радикального сокращения политической дистанции между ними.

Кроме того, на фоне кризиса новый импульс получили усилия по налаживанию экономической и политической координации между странами Востока. Создание БРИКС, запуск проекта евразийской интеграции, активизация интеграционных усилий в АТР – все эти процессы, идеологически не противоречащие либеральному миропорядку как таковому, приводили к постепенному, но заметному нарастанию конкуренции с западными институтами и выстроенными вокруг них по центропериферийному принципу механизмами взаимодействия со странами Востока. Под вопросом оказалась если не идеологическая, то, как минимум, институциональная монополия Запада и его доминантная роль в рамках либерального миропорядка.

В таких условиях Вашингтон впервые в постбиполярный период предпринял попытку обновить конфигурацию западного ядра либерального миропорядка, преобразовав его в двухзвеньевую структуру, состоящую из двух замкнутых на США экономических блоков – Транстихоокеанского и Трансатлантического партнёрства. Тем самым в отношении европейских союзников предлагалось углубить существующий уровень консолидации, дополнив военно-политическое её измерение экономическим, а в отношении азиатских – создать первый в регионе полноценный многосторонний интеграционный институт с участием США. Задача обеих структур заключалась в выработке нового режима торговли и инвестиций в глобальном масштабе, влиять на который могли бы только участники новосозданных объединений. По сути, это был проект переформатирования основ либерального миропорядка в сторону включения в него желательных партнёров и исключения нежелательных, даже если последние уже участвовали в продвигаемых Западом механизмах глобального управления .

Такая избирательная инклюзивность некоторым образом противоречила заявленным целям либерального миропорядка в виде глобализации и распространения либеральных ценностей в глобальном масштабе, но, с точки зрения Запада, это была серьёзная подвижка в статусно-ранговом аспекте: фактически Запад был готов пойти на некоторое размывание собственных, уже действующих институтов, «поделиться» своим статусом с некоторыми союзниками из числа незападных стран для того, чтобы сохранить своё глобальное лидерство и либеральную гегемонию. Размежевание между Западом и Востоком поддерживалось и кое в чём усиливалось, но линия этого размежевания несколько смещалась на Восток. При этом центральное положение США в предлагаемой конфигурации означало сохранение доминирующей роли Вашингтона внутри этой конструкции.

Сам по себе этот проект содержал предпосылки к усилению конфликтности в глобальной системе на геоэкономической почве. Причём это касалось как его внутреннего оформления, консервирующего и без того ощутимую асимметрию между США и их союзниками, так и внешней направленности с нескрываемым стремлением исключить ряд влиятельных стран Востока из процесса формирования нового планетарного торгового режима. Вдобавок, на этом этапе возникает также ещё и третья линия потенциальной конфликтности, а именно – сопротивление подобному расширению и углублению либерального миропорядка в обществах самих западных стран. Последствия мирового финансового кризиса и наплыв мигрантов из стран Африки и Ближнего Востока поставили под большое сомнение преимущества либеральной модели государственного устройства, а с ними и преимущества либерального миропорядка в целом. Слишком навязчивое продвижение проекта ТТИП / ТТП породило ответную протестную реакцию части национальных политических элит, бизнес-кругов и некоторых культурных, в том числе, религиозных сообществ в Европе и в США. Из этой протестной реакции и начало формироваться движение, приведшее через несколько лет к неожиданному для большинства представителей правящего класса правоконсервативному повороту.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1. Арбатов А. Крушение миропорядка. Куда повернёт Россия // Россия в глобальной политике. 2014. № 4. [Электронный ресурс] URL: https://globalaffairs.ru/number/Krushenie-miroporyadka-16918
2. Бордачёв Т. Сила, мораль, справедливость // Россия в глобальной политике. 2014. № 2. С. 56-66.
3. Глобальный бунт и глобальный порядок. Революционная ситуация в мире, и что с ней делать / Барабанов О., Бордачёв Т., Лукьянов Ф. и др. // Доклад Валдайского клуба. 2017. 22 с. [Электронный ресурс] URL: http://ru.valdaiclub.com/files/14649/
4. Жизнь в осыпающемся мире / Барабанов О., Бордачёв Т., Ли- соволик О. и др. // Доклад Валдайского клуба. 2018. 28 с. [Электронный ресурс] URL: http://ru.valdaiclub.com/files/22596/
5. Клепацкий Л. Деглобализация мировой системы // Международная жизнь. 2015. № 8. [Электронный ресурс] URL: https: //interaffairs.ru/j author/material/1348
6. Кортунов А.В. Неизбежность странного мира // РСМД. 2016. 15 июля. [Электронный ресурс] URL: https://russiancouncil.ru/analytics- and-comments/analytics/neizbezhnost-strannogo-mira/
7. Кулик С. О принципах либерального миропорядка] // РСМД. 2017. 31 мая. [Электронный ресурс URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/o-printsipakh- liberalnogo-miroporyadka-/?sphrase_id=30125092
8. Лукьянов Ф. Подведение черты // Профиль. 2018. 15 октября. [Электронный ресурс] URL: https://profile.ru/politics/podvedenie-cherty- 127134-56513/
9. Най-младший Дж. Уцелеет ли либеральный миропорядок? // Россия в глобальной политике. 2017. № 2. [Электронный ресурс] URL: https://globalaffairs.ru/number/Utceleet-li-liberalnyi-miroporyadok-18651
10. Новые правила или игра без правил? / под ред. Ф. Лукьянова, И. Крастева // Доклад Валдайского клуба. 2015. 32 с. [Электронный ресурс] URL: http://ru.valdaiclub.com/files/10088/.
11. Окунев И.Ю. Запад/неЗапад: кривое зеркало мировой политики // РСМД. 2019. 21 марта. [Электронный ресурс] URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/zapad-nezapad- krivoe-zerkalo-mirovoy-politiki/
12. Приходько О.В., Смирнов П.Е. Меняющаяся конфигурация мирового порядка: основные тенденции и роль США // Россия и Америка в XXI веке. 2017. № 3. [Электронный ресурс] URL: http://rusus.ru/?act=read&id=584
13. Соловьёв Э. Возвращение истории – конец эры либерализма? // Международная жизнь. 2015. № 12. [Электронный ресурс] URL: https://interaffairs.ru/) author/material/1416.
14. Стратегия для России. Российская внешняя политика: конец 2010-х – начало 2020-х годов / Тезисы рабочей группы Совета по внешней и оборонной политике. Руководитель авторской группы – С.А. Караганов. М.: Совет по внешней и оборонной политике, 2016. 24 с. [Электронный ресурс] URL: http://svop.ru/wp- content/uploads/2016/05/%D 1%82%D0%B5%D0%B7%D0%B8%D 1 %81 %D1%8B_23%D0%BC%D0%B0%D1%8F_sm.pdf
15. Уолт С. Конец гордыни // Россия в глобальной политике. 2019. № 3. [Электронный ресурс] URL: https://globalaffairs.ru/number/Konetc- gordyni-20086
16. Фененко А.В. Что нужно для многополярности? // РСМД. 2018. 6 июля. [Электронный ресурс] URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/chto-nuzhno- dlya-mnogopolyarnosti/
17. Цыганков П.А. Относительность расхождений и пределы совмещения реализма и либерализма в трактовке вопросов миропорядка // Политическая наука. 2017. Спецвыпуск. С. 234-244.
18. Шаповалова О.1. Структуры параметри постбшолярно! систе- ми мiжнародних вщносин // Актуальш проблеми мiжнародних вщносин: Збiрник наукових праць. Випуск 119 (Частина I). К.: 2014. С. 3451.
19. Швеллер Р. Три здравицы в адрес внешней политики Трампа // Россия в глобальной политике. 2018. № 5. [Электронный ресурс] URL: https://globalaffairs.ru/number/Tri-zdravitcy-v-adres-vneshnei-politiki- Trampa-19747
20. Allison G. The Myth of the Liberal Order: From Historical Accident to Conventional Wisdom // Foreign Affairs. 2018. Vol. 97, No. 4. P. 124-133.
21. Catalyst? TTIP’s impact on the Rest / M. S. Akman, S. J. Evenett, P. Low (eds.). London: Centre for Economic Policy Research Press, 2015. 123 p.
22. Deudney D., Ikenberry J. Liberal World. The Resilient Order. // Foreign Affairs. 2018. Vol. 97, N. 4. P. 16-24.
23. Glaser Ch. A Flawed Framework. Why the Liberal International Order Concept Is Misguided // International Security. 2019. Vol. 43, No. 4. P. 51-87.
24. Ikenberry J. Liberal leviathan : the origins, crisis, and transformation of the American world order. Woodstock: Princeton University Press, 2011. 393 p.
25. Ikenberry J. The Future of Liberal World Order // Japanese Journal of Political Science. 2015. Vol. 16, No. 3. P. 450-455.
26. Ikenberry J. The restructuring of the international system after the Cold War // The Cambridge history of the Cold War / M P. Leffler, O.A. Westad (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 535556.
27. Kupchan Ch. After Pax Americana: Benign Power, Regional Integration, and the Sources of a stable multipolarity // International Security. 1998. Vol. 23. No. 2. P. 40-79.
28. Layne Ch. This Time It’s Real: The End of Unipolarity and the Pax Americana // International Studies Quarterly. 2012. Vol. 56, No. 1. P. 203213.
29. Mearsheimer J. J. Bound to Fail. The Rise and Fall of the Liberal International Order // International Security. 2019. Vol. 43, No. 4. P. 7-50.
30. Porter P. A World Imagined: Nostalgia and Liberal Order [Electronic resource] // Cato Institute Policy Analysis. 2018. No. 843. URL: https://object.cato.org/sites/cato.org/files/pubs/pdf/pa-843.pdf (accession date 20.06.2019)
31. Serfaty S. Moving into a Post-Western World // The Washington Quarterly. 2011. Vol. 34, No. 2. P. 7-23.
32. S0rensen G. A liberal world order in crisis : choosing between imposition and restraint. Ithaca: Cornell University Press, 2011. 231 p.
33. Stokes D. Trump, American hegemony and the future of the liberal international order // International Affairs. 2018. Vol. 94, No. 1. P. 133150.
34. Zakaria F. The Post-American World: Release 2.0. New York: W. W. Norton, 2011. 336 p.

Источник: Научно-информационный журнал “Вестник Международного юридического института” № 3 (70) 2019

Просмотров: 11

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

code