КОНСТРУКТИВИСТСКАЯ ПАРАДИГМА В СОЦИАЛЬНЫХ НАУКАХ: ОБЗОР ОСНОВНОЙ ПРОБЛЕМАТИКИ

А.В.Леснов, заведующий кафедрой социологии и философии социально-гуманитарного факультета СВГУ; кандидат философских наук, доцент

Рассматривается теоретическая и логико-эпистемологическая позиция конструктивизма применительно к социальному познанию. Фиксируются некоторые характерные для конструктивисткой методологии подходы к вопросам понимания социальной реальности и их дальнейшие импликации. Специфика конструктивистской парадигмы в социальных науках раскрывается через понимание знания как коммуникативной функции организации социального праксиса.

Ключевые слова: эпистемология, конструктивизм, конструктивистская парадигма, реальность, социальная реальность, социальный праксис, коммуникация, коммуникативный контекст, социальный релятивизм.

 

Осуществленный современной философией на рубеже XX-XXI вв. переход границ традиционной теории познания открыл новые перспективы философско-теоретичес- кого осмысления различных направлений социального познания. Во многом этот переход следует связывать с конструктивистской методологией: получив первоначальный импульс своего развития от сопоставления содержательных аспектов интерпретационных подходов к описанию и объяснению частных картин мира в практике различных научных областей, конструктивизм далее предложил качественно новое теоретико- методологическое осмысление путей разрешения проблем обеспечения и осуществления эффективной коммуникации между различными системами – будь то индивидуальные живые организмы, оперирующие в окружающей их физической природной среде, системы знания или сложные многокомпонентные системы экологического масштаба.

Теоретические поиски конструктивизма в течение последних трех десятилетий XX в. охватывали только частные научные области и были, в основном, связаны с решением ограниченного круга задач осмысления прикладных аспектов коммуникативных практик в антропологии, этологии, психиатрии и психотерапии. Однако сегодня конструктивизм уже смело претендует на статус цельной эпистемологической парадигмы и его теоретико-методологические разработки могут быть отнесены как к естественнонаучным, так и к социально-гуманитарным областям познания, составляя широкий спектр концепций, охватывающих множество проблем от математики, естествознания и нейронаук до психологии, общественных наук и далее, включая технологии прикладного характера.

По мере развития и суверенизации конструктивистской методологии, она во все большей степени предстает не только в статусе средства методологического переосмысления опыта познания в рамках исторических реконструкций (в основном при этом указывается на необходимость учета и соотнесения контекстов и способов постановки познавательных задач в рамках тех или иных конкретных научно-познавательных парадигм). Предлагая свои разработки для решения различных теоретико-методологических задач, она уже становится одной из заметных альтернатив традиционной теории познания. Следует признать, что при этом конструктивизм не ограничивает себя только попытками переформулировать ранее предложенные интерпретационные модели и теории, но сосредоточивает свой методологический арсенал на исследовательских проблемах, считавшихся в рамках прежней эпистемологии трудноразрешимыми. Так, представая в широком спектре своих начинаний и проявлений, современный конструктивизм становится все более заметной теоретико-методологической позицией, затрагивающей области социальных наук, и выступает как альтернативная попытка осмысления непрерывных процессов изменений в социальной среде в целом и в системе «человек-знание-мир» [6; 8].

Появление исследовательской парадигмы конструктивизма вызвало и продолжает вызывать в научном сообществе лавину критических откликов на ее содержание и, тем более, исследовательские претензии. Также следует признать, что философско-методо- логическая критика конструктивизма последовательно осуществляется с обеих сторон: как самими конструктивистами, так и их оппонентами.

Автокритика обусловлена широтой проявлений самой конструктивистской методологии – от ее умеренных коммуника- тивно-конвенциальных форм (например, П. Ватцлавика) до радикальной версии Э. фон Глазерсфельда [4; 16]. В целом, такая внутренняя критика оказывает на конструктивизм позитивное влияние, так как обеспечивает последовательную рефлексию в отношении важных содержательных аспектов методологического характера, приводя их во внутренне непротиворечивое логическое отношение друг с другом.

Внешняя критика, оппонирующая самой возможности конструктивизма как самостоятельной эпистемологической парадигмы, прежде всего обращает внимание на неизбежные риски солипсизма; однако под удар в таком случае попадает только лишь радикальная версия конструктивизма, принципиально отрицающая возможность достоверного опыта познания «внешнего» мира. Более мягкая версия внешней критики связана с обвинениями конструктивизма в преувеличении роли и значения факторов, релятивизирующих познание и знание.

Универсальным ответом конструктивизма на большинство внешних обвинений обычно выступает указание на его эпистемологическую позицию, состоящую в том, что знание в известном смысле является не только логико-эпистемологической функцией культурно-исторических и социальных контекстов, но и крайне чувствительно к их состояниям и характеристикам. То есть конструктивизм считает проблему обоснования объективности знания в рамках «стандартной теории» фактически неразрешимой. В этом «трудном» для традиционной теории познания месте конструктивисты предлагают решение, связанное с переформулировкой вывода о значении разделения аспектов изменчивости познания и знания на культурно- исторические и социальные, и далее это решение дает им пространство для последующего методологического маневра.

Рассмотрим это подробнее. Условно, эти два аспекта – исторический и социальный – можно привести к одному «знаменателю», рассматривая их как общее динамическое выражение исторической изменчивости форм бытия общества и человека, но так, что они составляют непрерывный смысловой онтологический контекст, или регион. Следующим шагом конструктивизма является развитие тезиса, продолжающего линию философской критики традиционного видения условий познания в рамках «реализма», сложившегося под влиянием метафизических парадигм античного, средневекового и новоевропейского типов философствования. Метафизическое толкование истории и его частные теоретические импликации задавали понимание социокультурных процессов в рамках эпистемологически предустановленной «метафизики реализма». Ее содержательный коррелят – это «догмат о реальности», начало преодоления которого было положено только в философии XIX в. в связи с необходимостью теоретической интеграции коммуникативного опыта взаимодействия культур.

Первоначально концептуальной и систематической основой преодолений ограничений метафизического реализма послужила диалектика. У Гегеля она выступает как рекурсивно замкнутая практика упорядоченного мышления о непрерывности изменений систем под влиянием различных (внешних и внутренних) факторов. Отсюда возникает внимание к истории как процессу, понятому диалектически, как процессу непрерывного взаимодействия материальных и духовных аспектов жизни и бытия вплоть до провозглашения их тождества. В это время познание природы, понятой Античностью и Средневековьем как созданной в уже гармонически-совершенной предданной форме, уступает место познанию цельных, но в то же время и динамических совокупностей форм, содержания, целей, смыслов и следствий индивидуально-человеческого и социального действия. Мир при этом понимается как система непрерывного становления и изменчивости бытия человека и общества. Ко второй половине ХХ в. диалектическое понимание природных и социокультурных процессов природы стало смыкаться с результатами исследований в области теории информации, кибернетики и т. д., что дало философии и наукам, составляющим ее ближайшее окружение, возможность обратить внимание на закономерности природы систем, которые затем были концептуализированы в ряд специальных эпистемологических принципов и повлияли на теоретическое обоснование конструктивизма (например, принцип положительной и отрицательной обратной связи, принцип разделения логических типов и т. д.).

Далее следует коснуться одного из основных моментов конструктивистской онтологии, а именно того, где она функционально смыкается с эпистемологией, обеспечивая целостность всего дискурса. Большинство конструктивистов считает любое описываемое нашим знанием состояние всякой системы выражением процесса конвергенции природной и социокультурной динамик. В этой позиции выражен принципиальный отказ конструктивистов признавать существование чего-либо как «самого по себе», вне и независимо от сложившегося деятель- ностно-практического (познавательного, коммуникативного и т. д.) контекста и представляющих его факторов [12; 16]. «Все известное нам проявляется, но ничто не пребывает» – такова точка зрения конструктивиста, настаивающего, что нам ничего не может быть известно за пределами того аспекта мира, который составляет действительную часть познавательной интеракции. В интересующем нас плане это означает уникальность, неповторимость как каждого отдельного случая бытия, так и всей совокупной феноменологии социального мира, а применительно к социогуманитарному познанию в целом – это утверждение уникальности всякого опыта, обусловленности его теоретической концептуализации, невозможности утверждать существование универсально- объективных законов социального бытия, способных действовать над конкретными социо- и культурно-историческими контекстами и вне учета их уникального своеобразия.

Таким образом, конструктивисты продолжают линию ряда тех философско-методо- логических принципов, которые были сформулированы в философской методологии науки последней трети XX в. Так, например, К. Поппер, Т. Кун и П. Фейерабенд [5; 15; 20- 22], представлявшие постпозитивистское направление в философии науки, показали, что парадигмальные рамки знания и познания являются во многом условными и не имеют строго очерченных критериальных границ, в которых мы могли бы их локализовать. Как Кун, так и Фейерабенд считали, что эти границы задаются комплексом условий, среди которых важную роль играют способы концептуализации знания в понятийном аппарате, а также все, что может с точки зрения необходимости учета данных способов концептуализации влиять на нее.

Здесь, однако, необходимо указать на важный пункт, который следует понимать как поворотный в том смысле, что далее после него конструктивисты уже не идут в мейнстриме философии науки ХХ в., а делают собственный методологический выбор. Последовательно преодолев ограничения эпистемического физикализма естественнонаучно-ориентированного постпозитивизма [17] и все больше фундируя знание через обращение к областям социально-исторических контекстов, они отказались от целей формулировки законов, имеющих то объективное содержание, которое легализует «метафизическую веру реалиста» [9; 10]. Исключая возможность рецидива «метафизического реализма» в социальных науках, конструктивисты возвращаются к ряду утверждений, высказанных еще в постклассической немецкой философии В. Дильтеем (идеографическая методология социально- гуманитарного познания), О. Шпенглером (морфология и уникальность культурно- исторического процесса и опыта), Г Зиммелем (культурно-историческая феноменология социального) и другими, но значительно перерабатывают эти концепции в пределах своих логико-эпистемологических рамок и придают им более выраженное конструктивистское звучание. Заметим при этом, что конструктивизм обращается к различным результатам исследований в социально- исторической сфере не в целях собственного теоретического обоснования, но, скорее, в порядке их критического переосмысления и переопределения их содержания в собственных логико-методологических контекстах.

Так, считая, что действительно постигаемым наукой субъектом культуры и агентом исторического действия является понятый во всей полноте его социальности индивид, конструктивизм настаивает, что социально- исторический процесс в целом является исключительно человеко-мерным, а познаваемый нами мир (природа) в целом – рацио-мерным. Мы видим, что это утверждение противоречит ранее принятым в традиционной философии принципам телеологичности и эсхатологии, идущих от религиозной философии Античности и Средневековья (и далее перекочевавших в научное мышление в качестве его мировоззренческих предпосылок), а также «эсхатологии объективизма» физикалистов Нового времени и их последователей вплоть до современности [17].

Конструктивистская «прививка» исторической антиэсхатологичности на социальное знание в целом открывает возможность введения в него большого разнообразия последующих интерпретаций и трансформаций, в том числе – не вынуждая их быть в логической связи друг с другом, или быть пойманными в марксистский кошмар ловушки «исторической необходимости».

Отталкиваясь от этого, конструктивизм предлагает рассматривать социальные процессы в целом как взаимообмен, взаимовлияние [3] (очень близко к мотивам «символического обмена и смерти» Ж. Бодрийяра, или «социальной грамматике множества» П. Вирно). Такая точка зрения отводит социальную теорию от одностороннего схематизма социальной диахронии, сдвигая акцент в сторону синхронии (и поли-синхронии) и связывая последнюю с различными областями социальной топологии (и политопологии). Это смещение акцентов дискурса в сторону синхро-топологического понимания социальности является заметным фило- софско-методологическим новшеством, предложенным конструктивизмом. Например, такое решение дает возможность помыслить широту социального мира и его опытов в универсумах «вселенской библиотеки» Х.Л. Борхеса или «галактики Гутенберга», где одновременно сосуществуют различные образы, пребывающие в ней как совершенно независимые (относящиеся к несводимым друг к другу логическим типам, как сказал бы Г. Бэйтсон), как свободно взаимодействующие друг с другом в непрерывной перекличке их феноменологии и логики смыслов [1; 2] (близко к тому, как это выражено в понимании Ж. Делеза и Ф. Гваттари).

Здесь мы также видим принципиальное возражение конструктивизма той части традиционной теории познания и ее методологии, где познание и формы социальной жизни человека и общества увязывались с их биологическими основаниями и их эпистемологическими следствиями. Продолжая линию тех философов, которые разрабатывали эпистемологическую интерпретацию дарвиновского эволюционизма, переводя его содержание в плоскость эволюции знания (например, К. Поппер: концепции эмер- джентности и фоллибилизма [20-22]; Ст. Тулмин: концепция конкуренции внутри «популяций понятий» и между ними [13]), конструктивизм доказывает несводимость социального познания и следующего из него праксиса к биологической основе. Хотя У. Матурана и Ф. Варела в «Древе познания» [7] и представили исчерпывающую аргументацию ограниченности стандартного эпистемологического подхода именно на основании фактов из области естественной истории и когнитивистики, они же повели конструктивизм дальше, преодолевая ограниченность физикалистского образа «реальности» и биологического фундирования коммуникативности и социальности.

Ввиду некоторой близости данных позиций конструктивизма к постпозитивизму может возникнуть вопрос о переносе в конструктивизм ряда эпистемологических допущений, сложившихся в философии науки второй половины ХХ в. Одним из таких допущений стал эпистемологический релятивизм. Действительно, релятивистские идеи, высказанные в постпозитивистской философии и методологии науки оказали на эпистемологическую позицию конструктивистов значительное влияние, однако обобщение, что конструктивизм – это, в сущности, методологически унифицированный релятивизм, – ошибочно. Указание на зависимость познавательных процедур, знания и его когнитивного коррелята от условий не означает допустимость схематичной редукции конструктивизма к релятивизму. Релятивизм не допускает одновременного существования множества равноценных эпистемических парадигм; его позиция состоит в том, что единственный образ некоторой «действительной реальности» является функцией познавательных процедур и наше знание зависит от принятого способа теоретической интерпретации [18; 19]. Однако конструктивистская парадигма отлична от этого. Через указание на связь между постановкой познавательных задач, путями поиска их решений и эпистемологическими контекстами, выражаемыми через реалии социального праксиса, конструктивизм идет к утверждению об открытом плюрализме контекстов праксиса и их эпистемических коррелятов. То есть, фактически, это утверждение о существовании (потенциально) бесконечного спектра контекстов праксиса и, соответственно, такого же числа форм возможного опыта и систем знаний. Эксплицируя данный тезис в плоскости методологии социальных наук, мы видим, что единого социального поля с его мнимой исторической непрерывностью не существует, что мир социальной истории не только открыт бесконечному количеству детерминирующих его влияний, но и сам пребывает во множестве разнообразных форм своего бытия, самовыражения и в столь же многочисленных и разнообразных формах его постижения нами. Данная позиция вовсе не является новым веянием; но продолжает и развивает ряд концептуальных инициатив современной философии, представленных в разработках Л. Витгенштейна («языковые игры»), Ж.-Ф. Деррида (грамматология и деконструкция), Ж. Лиотара («состояние постмодерна»), в гипотезе Сепира-Уорфа (о лингвистической относительности и ее выражении в когнитивных процессах), которые теперь соединяются в рамках одной эпистемологической парадигмы до состояния логического завершения и методологической применимости.

Например, известна предложенная в рамках конструктивизма так называемая коммуникативная концепция познавательного опыта, основанная на фиксации взаимосвязи между формами человеческой жизнедеятельности и содержанием психологического отношения, предложенная П. Ват- цлавиком (совместно с Г. Бейтсоном, работавшим в Институте психических исследований при военном госпитале Пало-Альто, Калифорния). В рамках предложенной Ват- цлавиком системы интерпретации содержания психологических отношений социальный опыт человека получает объяснение как функция его коммуникативно-языковой деятельности. Понятие «действительности» при этом, как показывает Ватцлавик, может быть инструментально применяемым, но оно утрачивает прежнее онтологическое и эпистемическое значение, превращаясь во вспомогательное [14]. В контекстах коммуникативного взаимодействия происходит смешение «действительности» с «представлением о ней», так что образуемые индивидами комплексы представляют собой фактически содержательно цельные смысловые континуумы. Результатом этого является неспособность индивида «дотянуться» до «действительности», так как этот принцип смешения действует не только в отношении, например, клиента психотерапевта, но также и в отношении самого терапевта (правда, на каждого по-разному). В плане социального познания, резюмирует П. Ватцлавик, это имеет следующие следствия:

1) «реальность» – есть продукт человеческого общения (коммуникации);

2) «реальность» множественна, плюралистична, и всегда синхронно существует множество ее различных версий, поддерживаемых соответствующими коммуникативными контекстами (практиками);

3) такая «полиреальность» не может выступать в качестве отражения каких-либо «вечных» истин «реального», «объективного» бытия;

4) как следствие, денотат понятия «объективной реальности» утрачивает свою значимость.

Другим аспектом конструктивистской релятивизации «реальности» и знания о ней становится вывод о принципиальной невозможности логико-методологической редукции социального опыта к некоторому конечному набору «концептуальных словарей»; утверждается также невозможность создать и минимальный (или элементарный) «словарь» универсального социального пракси- са. Попытки приведения даже двух, не говоря уже о большем количестве, различных цельных форм социального опыта к одному универсальному смысловому корреляту всегда будут встречать, по мнению конструктивистов, непреодолимое препятствие в виде несводимости «языка» одного такого опыта к «языку» другого. На этом основании может быть сформулирована гипотеза и о невозможности универсальной идеологии, призванной положить конец разобщенности различных культур и субкультурных образований. Хорошо знакомы с этой проблемой, например, переводчики, которые знают, что «хороший» перевод всегда создает собственную непрерывность смыслов через средства языка перевода, образуя к смыслам оригинала лишь максимально близкую собственную копию с параллельными идеациями, ритмами, контекстными отношениями, аллюзиями и т. д.

Некоторые оппоненты критикуют конструктивизм также за то, что в силу ряда принятых методологических решений тот становится теоретическим оправданием релятивистского радикализма и, таким образом, угрожает социально-политическими рисками разрушения надежды на возможность взвешенного подхода к «реалиям» межкультурной социальной коммуникации. Особенно громко такие опасения звучат в периоды обострения политической напряженности. Во избежание подобных обвинений конструктивизм предусмотрительно предостерегает от одностороннего понимания своей теоретико-познавательной позиции. Например, тезис о несоизмеримости социального опыта дополняется тезисом о его совместимости через коммуникативное приближение. Так, П. Ватцлавик пишет о том, что признавая несоизмеримость опыта, мы все же «живем в некоторой воображаемой действительности, в которой, тем не менее, каким-то удивительным образом оказываются возможными конкретные социально значимые решения и поступки» [цит. по: 14, с. 38].

Еще более умеренную позицию занимают некоторые конструктивисты, которые на основании высказанного А. Тойнби тезиса о принципиальной возможности «гуманитарного универсума» социальной истории соглашаются с соизмеримостью и взаимопознаваемостью культур, при этом, однако, оговаривая специальные условия признания минимального уровня функционально приемлемого взаимопонимания. Считается, что в таких случаях соприкосновение происходит в некоторых периферийных областях культур, взаимодействующих друг с другом так, что межкультурные коммуникации могут не только обеспечить обогащающее заимствование чужого опыта (как это было, например, показано в кросскультурных исследованиях Т. Хейердала), но также и порождать локальные социокультурные образования, способные существовать относительно независимо. Косвенно это подтверждается и существованием известных культурных универсалий, встречаемых в той или иной форме выражения во всех известных культурах. Однако даже такая аргументация должна приниматься с определенной долей осторожности, так как основной конструктивистский тезис о культурном релятивизме все же остается сохранным. Антрополог Мэри Кэтерин Бэйтсон в послесловии к книге своего отца Грегори («Ангелы страшатся. На пути к эпистемологии невозможного») маркирует эту деликатную ситуацию с релятивизмом, отмечая, что все антропологи в контексте полевой работы «вынуждены выучивать несколько слов» на языке аборигенов и «находят необходимым практиковать более одного способа мышления и наблюдения. С одной стороны, они пользуются инструментами объективной записи и измерений. С другой стороны, выслушивают с полной серьезностью рассказы о волшебстве, колдовстве и богах. А между этими двумя крайностями уделяют внимание объяснениям обычной жизни, в которых другие виды символических элементов даются в виде причин: деньги, честь, коммунистическая угроза, гостеприимство, сексуальная привлекательность. Полностью разделить их нельзя, потому что как бы ясно ни было этнографу, что туберкулез “реален”, а колдовство “нереально”, и то, и другое включены в причинность наблюдаемых образцов поведения. Не уделяя внимания обоим, вы не сможете активно действовать или дать объяснение увиденному.» [2, с. 201-202].

Здесь нам удалось кратко затронуть лишь некоторые аспекты, составляющие своеобразие и проблематику содержательного развития конструктивистской парадигмы в социальных науках. За рамками остались многие вопросы, относящиеся как к историко-научной проблематике (теоретико- методологические предпосылки возникновения социального конструктивизма), так и к различным моментам прикладного характера. Однако, как мы понимаем, сегодня конструктивизм уже способен выступать в качестве цельной теоретико-методологической платформы для решения ряда философско-методологических проблем социального познания и имеет все основания заявить о себе как о самостоятельной эпистемологии с широким потенциалом теоретической эвристики.

 

Библиографический список

1. Бейтсон Г Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии и эпистемологии / Г. Бейтсон. – М. : Смысл, 2000.
2. Бэйтсон Г. Ангелы страшатся. К эпистемологии священного / Г. Бэйтсон, М.К. Бэйтсон. – М. : Технологическая школа бизнеса, 1994.
3. Касавин И.Т. Текст, дискурс, контекст. Введение в социальную эпистемологию языка / И.Т. Касавин. – М. : Канон+, 2008.
4. Кезин А.В. Радикальный конструктивизм: познание «в пещере» / А.В. Кезин // Вестник Моск. ун-та. Сер. 7. Философия. – 2004. – № 4. – С. 3-24.
5. Кун Т. Структура научных революций / Т. Кун. – М. : АСТ, 2003.
6. Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории / Н. Луман. – СПб. : Наука, 2007.
7. Матурана У. Древо познания / У. Матурана, Ф. Варела. – М. : Прогресс-Традиция, 2001.
8. Нисбет Р. Культура и системы мышления: сравнение холистического и аналитического познания / Р. Нисбет. – М. : Фонд «Либеральная миссия», 2011.
9. Павленко А.Н. Рациофундаментализм / А.Н. Павленко // Вопросы философии. – 2008. – № 1. – С. 29-44.
10. Павленко А.Н. Является ли «коммуникативная программа» обоснования знания универсальной? / А.Н. Павленко // Вопросы философии. – 2009. – № 11. – С. 100-112.
11. Петренко В.Ф. Конструктивизм как новая парадигма в психологической науке / В.Ф. Петренко // Психологический журнал. – 2002. – № 3. – С. 113121.
12. Петренко В.Ф. Конструктивистская парадигма в науках о человеке / В.Ф. Петренко // Вопросы философии. – 2011. – № 6. – С. 75-82.
13. Тулмин Ст. Человеческое понимание / Ст. Тул- мин. – М. : Прогресс, 1984.
14. Цоколов С.А. Радикальный конструктивизм: эпистемология без онтологии? / С.А. Цоколов // Вестник Моск. ун-та. Сер. 7. Философия. – 1999. – № 2. – С. 105-117; № 3. – С. 71-83.
15. Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки / П. Фейерабенд. – М. : Прогресс, 1986.
16. Цоколов С. Дискурс радикального конструктивизма. Традиции скептицизма в современной философии и теории познания / С. Цоколов. – Munchen, 2000.
17. Юлина Н. Проблема сознания и реальности в физикалистском материализме и биологицистской концепции К. Поппера / Н. Юлина // Проблемы и противоречия буржуазной философии 60-70-х годов XX века. – М., 1983.
18. Gergen K.J. Realities and Relationships: Soundings in social construction / K.J. Gergen. – Cambridge, Mass.; Harvard University Press, 1994.
19. Nisbett R.E. Human inference: Strategies and shortcomings of social judgment / R.E. Nisbett, L.D. Ross. – Englewood Cliffs, NJ : Prentice Hall, 1980.
20. Popper K.R. In Search of a Better World. Lectures and Essays from Thirty Years / K.R. Popper. – N.Y. : Oxford, 1996.
21. Popper K.R. Objective Knowledge. An evolutionary Approach / K.R. Popper. – N.Y : Oxford, 1994.
22. Popper K.R. The Open Universe. An argument for Indeterminism / K.R. Popper. – N.Y : Routledge, 1992.

Источник: Научный журнал “Вестник Северо-Восточного государственного университета” 2018. – Вып. 29.

Просмотров: 0

No votes yet.
Please wait...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code