КОНЦЕПЦИЯ РЕЛИГИИ В КЛАССИЧЕСКОМ ЕВРАЗИЙСТВЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ

Г. В. Сачко, кандидат философских наук

Анализируются и комментируются работы классиков евразийства в аспекте специфики трактовки православия и его характеристика на евразийском пространстве, дается современное прочтение этих идеологем в условиях формирования Евразийского союза.

Ключевые слова: классическое евразийство, геософия, православие евразийского мира, идеократическое государство, Евразийский союз.

Внешнеполитический курс РФ на создание Евразийского союза с неизбежностью актуализирует теоретическую проблематику интеграционных процессов вообще и анализ их специфики на постсоветском пространстве в частности.

Знакомство с научными публикациями и материалами научно-практических конференций по указанной проблематике свидетельствует о том, что по значимости и массовости обсуждения на первое место выходят экономические интеграционные процессы (что является естественным в связи с Евразийским экономическим союзом). Определенное внимание исследователей уделяется политическим, социальным, этническим, образовательным и культурологическим аспектам евразийской интеграции. Религиозный аспект остается в стороне от главной магистрали движения научного осмысления происходящих процессов и планируемых действий, в то время как именно религиозный фактор все интенсивнее выходит на первый план современных событий — как мировых, так и региональных. Исключение не может составлять и постсоветское пространство, однако внимание исследователей в немногих имеющихся публикациях по религиозной тематике направлено на довольно трафаретные подходы: состояние религиозной ситуации в России и других странах СНГ, изучение влияния глобализации на традиционные религии Евразии, а также на появление новых религиозных движений под воздействием глобализма, или же предпринимаются попытки всестороннего анализа межконфессиональной ситуации в отдельно взятой стране постсоветского пространства [1; 3; 9].

Теоретическое наследие классического евразийства — сложное и противоречивое явление, результатом чего в конечном итоге явился раскол евразийского движения на «правых» и «левых» [4].

Учитывая это, мы будем прибегать к анализу трех коллективных работ евразийцев того времени, когда они еще были едины.

Трактовка православия в концепции классического евразийства, на наш взгляд, самая непонятая и в силу этого не принимаемая как носителями другого вероисповедания, так и православными. Первых (иноверцев) как минимум настораживает встречаемое ими у евразийцев утверждение: «Православие — высшее, единственное по своей полноте и непорочности исповедание Христианства. Вне его всё — или язычество, или ересь, или раскол» [4. C. 27]. У других же (сторонников православной веры) — вызывает отторжение совершенно «противоположное», на первый взгляд, высказывание тех же евразийцев: «Язычество есть потенциальное православие» [Там же. C. 28] (отметим сразу, что под язычеством они понимают «многобожие», включая в него и соответствующие религии Востока).

Так, например, игумен Иоанн (Экономцев) в статье «Опасности евразийской идеологии» в силу стремления евразийцев найти нечто общее между разными религиями считает евразийство опасным и антихристианским: «Ни о каком единстве, — считает он, — речи быть не может с протестантизмом, а тем более с исламом и буддизмом» [7. C. 71].

Каким же образом на самом деле соотносятся эти как будто бы исключающие друг друга положения: о единственно истинном православии и его родстве с язычеством?
Никакой непреодолимой дихотомии нет в евразийском диалектическом подходе к анализу реальной религиозной жизни людей, принадлежащих к разным исповеданиям и проживающих на одном пространстве в течение нескольких столетий. Внимание евразийцев приковано прежде всего к их родине — России-Евразии — и ее религиозному многообразию, при этом они отмечают, что «если мы сосредоточимся на язычестве, этнографически и географически близком России и частью входящем в ее состав, мы легко обнаружим некоторое особо близкое родство его первичного религиозного уклада именно с русским православием… Факт “родства” уже давно отмечен и русскими, и иностранными наблюдателями» [4. C. 28].

Это родство русского православия и среднеазиатских верований сами евразийцы усматривают, во-первых, в примате религиозного начала во всем бытии у указанных народов, когда религиозные нормы, обряды, праздники пронизывают и сопровождают всю жизнь людей и проявляются во всех сферах, не только в собственно религиозной, но и в семейной, бытовой, производственной, политической и, естественно, культурной. Н. С. Трубецкой обозначил это явление понятием «бытовое исповедничество», что отличает евразийские народы, допустим, от европейских и «роднит» их с верующими народами стран Азии.

Во-вторых, это идея «преображения» земного мира, а не замена его другим, как, например, в католичестве («град Земной» и «град Божий»). В «Опыте систематического изложения», поясняя это «родство» православия с восточными религиями, авторы отмечают, что православные признают оправданность существующего мира: отсюда смирение и покорность Божьей воле и самопожертвование, а на Востоке это же содержится в идеях кармы и судьбы.

Отсюда евразийцы выводят и третье отличие — в понятии добра и зла в европейском христианстве, с одной стороны, и в русском православии (восточном христианстве) и восточных религиях — с другой. Если в первом случае это активная и даже «агрессивная» борьба со злом, то во втором — это преодоление его верой, терпением, осуществлением добра, хотя с определенной спецификой «меры» в каждой из религий: в буддизме — сильнее пассивное начало, в исламе — активное, а в русском православии (добавим от себя) — это евразийский, то есть азиатско-евро- пейский маятник: от долгого терпения к бунту, как сформулировали евразийцы, «.преобразить все и немедленно и всецело сделать мир совершенным и святым» [Там же. C. 29].

Как итог этого краткого изложения приводим оценку евразийцев того, что «наше язычество нам роднее и ближе, чем христианское инославие», то есть католичество и протестантизм.
Этот вывод в отношении религий коррелирует в концепции евразийцев с их общим выводом о более благотворном влиянии Востока, чем Запада на Россию как в религиозном плане, так и в геополитическом, собственно политическом, культурном и т. д., объясняя это понятием «родства», замененным позднее Л. Н. Гумилевым на термин «комплиментарность».

Высказанные выше предварительные замечания позволяют нам перейти к главному вопросу: что есть православие в трактовке евразийцев? Обратимся к их определению в коллективном труде 1926 г.: «Православие евразийского мира, почитаемое нами за высшее ныне выражение православия, должно мыслиться как симфония или соборное единство разных его пониманий» [Там же. C. 36].

Таким образом, евразийцы дают свою неожиданную трактовку православия — это есть не какая-то отдельная религия (в том числе и не русское православие), а соборное единство (собранные воедино) на евразийском пространстве разных религий общего евразийского мира. Каждая из них стремится к правильному славию Бога и по-своему делает это на пути к истине и правде.

Во-вторых, евразийцы видят возможность для каждой из этих религий реализовывать эту способность движения через свое «свободное саморазвитие» без чьего либо принуждения, с одной стороны, но при этом при условии отказа от «горделиво-упорного пребывания в своем одностороннем и потому ложном уединении» — с другой. Таким образом, приход к православию может быть только «изнутри себя», не изменяя себе, и при этом без противопоставления себя другим, а наоборот, в живом повседневном общении людей разных вероисповеданий.

В-третьих, евразийцы полагают, что наиболее благоприятные условия для появления такого православия исторически сложились именно на евразийском пространстве, начиная со времен монгольского периода, когда «впервые евразийский культурный мир предстал как целое в империи Чингисхана» [Там же. C. 45].

Более аргументированно и развернуто это раскрывается в персональных трудах классиков евразийства. Так, например, Н. С. Трубецкой в работе «Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» отмечает, что отличительной особенностью Монгольской империи — построенной на своде законов Великой Ясы Чингисхана — была веротерпимость. «Официальной государственной религии, — пишет Н. С. Трубецкой, — в его царстве не было; среди его воинов-полководцев и администраторов были как шаманисты, так и буддисты, мусульмане и христиане (несториане)» [11. C. 236].

Чингисхан предпочитал видеть в своем окружении человека любой веры, чем неверующего.
С другой стороны, русский народ воспринимал иноземное иго как кару Божию за грехи, что ставило перед ним проблему личного покаяния и очищения через молитву. Это привело к взрыву религиозности, уходу в иночество и созданию новых монастырских обителей на территории империи Чингисхана, что приняло массовый характер [11. C. 228].

С этой точки зрения логично выглядит и утверждение П. Савицкого, что русское православие такое, которое питало и питает всю последующую русскую православную жизнь, создалось именно во времена «татарщины»: «…в Руси “татарской” — вся полнота мистического углубления и постижения. своей ролью наказания Божия татары очистили и освятили Русь, своим примером привили ей навык могущества — в этом противоположении явлен действенный лик России. Россия — наследница Великих Ханов. объединительница Азии; Россия. носительница углубленной культурной традиции. В ней сочетаются одновременно историческая “оседлая” и “степная” стихии.» [10. C. 334—335]. Частным примером «напитания» Руси «степной стихией» служит вливание новообращенных (крещеных татар) в русский быт и в русский правящий класс!

В. Г. Вернадский оценивает эту же ситуацию с институционного ракурса: «С точки зрения государственно-административного механизма (в Джучиевом Улусе) главный центр был Сарай, дополнительный — Москва. В церковном отношении наоборот. Главный центр был Москва, дополнительный — Сарай» [5. C. 361].

Именно совокупность всех подобных факторов, по мнению евразийцев, привела к тому, что новое русское царство вокруг Москвы, а впоследствии Российская империя формировались как государства, в которых разные этносы и конфессии не просто толерантно «параллельно» соседствовали, а именно взаимодействовали, взаимопроникали и взаимовлияли, образуя единый культурно-религиозный мир Евразии.

В-четвертых, вместе с тем классики евразийства не нивелируют все религии и конфессии евразийского мира. Русское православие оценивается ими как «центр этого религиозно-культурного мира» [4. C. 29], как стержень, на котором этот мир был сформирован и на котором он только и может существовать. Аргументируется это тем, что именно русское православие лежало в основании русской (славяно-туранской) культуры в ходе ее формирования в монгольский период и позднее, при становлении «евразийско-русского культурного мира», границы которого «почти совпали с границами Монгольской империи» [Там же. C. 37].

Необычным и ярким подтверждением тому является деятельность и творчество евразийца Я. Бромберга. В своей работе «Запад, Россия и еврейство. Опыт пересмотра еврейского вопроса» он обратился к метафизическим, историософским и религиозно-культурным аспектам указанного в названии вопроса. Автор, отмечая, что еврейство (иудаизм) расходится с православием «глубинно и непримиримо» в своих мистических и эсхатологических представлениях, вместе с тем признает, что в практической жизни их взаимоотношения совсем иные. «Сознание многочисленности областей культурного и житейско-бытового соприкосновения еврейства с православной стихией, обретение живого ощущения России как единственной нашей исторически данной земной Родины» [2. С. 136]. Исходя из этого живого, естественного, исторически проверенного взаимодействия «нам, русским евреям, предстоит великий и тяжкий духовный подвиг выработки самостоятельной и оригинальной системы национально-религиозных воззрений, точно очерчивающей догматико- философское содержание иудаизма по отношению к иным религиям» [Там же. C. 132]. При этом русский народ «и ныне, как прежде, не только в смысле своей относительной численности и политического преобладания, но и как основной фактор в деле непрерывного, продолжающегося создания общегосударственной культуры, подобающего размаха и мирового значения, является естественным вождем и образцом для нас, малых народностей России» [Там же. C. 133].

Классики евразийства небезосновательно утверждали, что в России-Евразии государство не может не быть идеократическим, то есть свободным от идеи, идеологии. Этот вывод базировался как на историческом прошлом Московского царства («Москва — третий Рим»), Российской Империи («Православие. Самодержавие. Народность»), так и на современной им истории Советского государства, с его коммунистической идеологией.

Подвергая резкой критике «сатанинскую» (безбожную) сущность советской идеологии, евразийцы вместе с тем признавали ее значимую роль в жизни общества как объединяющего начала разных этносов, народностей, классов (слоев) общества посредством общих целей, задач, принципов, ценностей и норм. Более того, коммунистическая идея, в оценке классиков евразийства, не что иное, как «извращенный вариант все той же русской идеи, заменившей Бога — Идолом», а истинную веру — «мнимо религиозной» верой. Добавим от себя: со своей «Святой Троицей»:
Маркс, Ленин, Сталин; со своими праведниками: борцами «за светлое будущее» народа, со своим «раем» — коммунизмом, со своим «адом» — капитализмом, со своей «Библией» — «Манифестом Коммунистической партии» и т. д.

Исходя из того, что рано или поздно советский режим в России падет, евразийцы — как эмигранты — видели свою задачу не в его свержении, а в теоретической проработке устройства будущей, посткоммунистической России. Подчеркнем, они ратовали за эволюционное преобразование общества, которое позволяет сохранять от прежнего все то, что является позитивным, и устранять то, что выступает чужеродным, неестественным и негативным.
При этом евразийцы предвидели, что после краха коммунистической идеи появится желание — «не лучше ли отказаться от всякой идеологии вообще», а ограничиваться индивидуально «нравственно-религиозным самосовершенствованием» [4. C. 16]?

Поскольку этот вопрос и ответ на него звучат у евразийцев чрезвычайно актуально для сегодняшнего дня, позволим себе привести еще несколько положений из их работ.
Во-первых, евразийцы отметили, что уход в личную, пускай даже нравственно-религиозную жизнь и при этом «пассивное бездеятельное созерцание мук своей родины — не меньшая беда и не меньший “грех”, чем безбожие» Нужно «не бегство из политической общественной жизни, а путь деятельного изменения жизни к лучшему из того самого места, на котором стоишь» [Там же. C. 16—17]. А для этого и необходима общая идея, чтобы не только каждый сам по себе что-либо предпринимал и действовал, а было и общее соборное, «симфоническое» начало, которое согласует и объединяет всех.

Причем эта идея (идеология), являясь «живым организмом», должна вырастать из самой жизни, апробироваться практикой, пониматься и восприниматься каждым человеком свободно и индивидуально.

Отличие истинной идеологии от ложной как раз в том, что «истинная идеология, осуществляясь и требуя своего осуществления в полноте жизни индивидуума, многих индивидуумов общества, уже как бы предсодержит в себе жизненные стихии конкретной деятельности.» [Там же. C. 19]. Теоретически она развивается через систему идей, которые осмысливают, преобразуют и творят уже реальную жизнь. «Идеология осмысляет жизнь, что не умаляет самостоятельности жизни, ибо семя идеи — сама жизнь. Жизнь рождает идеологию, что не умаляет идеологии, ибо жизнь и есть конкретные идеи. В нашу эпоху. жизнь опередила идеологию и властно требует идеологического осмысления» [Там же].

Это последнее замечание евразийцев так современно, что свидетельствует не столько об их предвидении, сколько о выявлении закономерностей цикличного функционирования общественной идеологии: идеологизация — деидеологизация — идеологизация. и т. д.

Во-вторых, классики евразийства, как они полагали, указали на тот критерий, который отделяет «истинные» идеи от «ложных», если даже последние так же, как и истинные, вырастают из самой практической, реальной жизни. Этот критерий не может быть обусловлен человеческими пристрастиями, авторитетами, групповыми интересами и выгодами и т. п. Такое абсолютное основание истинной идеологии евразийцы находят в религии: «Если мы хотим найти идеологию в основаниях своих абсолютно истинную, абсолютно несомненную, мы должны искать эти основания в религии» [Там же. C. 24].

При этом следует сразу же отметить, что Религию как Веру евразийцы четко разделяют с религией конкретных церквей как институтов общества, считая, что эмпирическую церковь составляют церковные иерархи и весь народ со своими тяжкими грехами и заблуждениями, а церковные служители, как все люди, могут ошибаться и поступать нецерковно, например заниматься политиканством [Там же. C. 31].

Далее, сама религия не может быть идеологией, в ней находятся лишь основы идеологии: нравственно-этнические и метафизические ее начала. Идеология же, будучи смыслом и средством преобразования конкретной действительности, должна раскрываться в Программе действий как для правящего слоя, так и всего общества. Эта программа также должна проецироваться на все сферы жизни: и политику, и экономику, и культуру, и образование, и право, и т. д.

И какой бы далекой, не связанной с идеологией и религией ни казалась практическая деятельность (например, экономика или бизнес), она в своих глубоких основаниях так или иначе обусловлена ими же. Для примера обратимся к современности. В связи с формированием ЕАС на постсоветском пространстве с участием стран, где исповедуется ислам, появилось предложение с целью «укрепления экономик стран — участниц Евразийского экономического союза. налаживать сотрудничество с Исламским банком развития и другими международными исламскими финансовыми институтами. » [8].

При этом делается ссылка на экспертов, которые считают, что для работы исламских финансовых организаций в России пока не хватает инфраструктуры: необходимы Шариатский комитет, способный выдавать соответствующие заключения, Шариатский третейский суд для урегулирования споров, банк или расчетная небанковская кредитная организация и т. п.

Исходя из всего вышеизложенного нами, считая, что Россия-Евразия — это симфоническое, соборное неделимое единство существующих на ее территории этносов, народов, конфессий, мы не имели бы ничего против подобных предложений, если бы они были в диалоге с другими подобными рекомендациями по использованию моделей, форм и норм экономической жизни с позиций православия, буддизма, иудаизма, то есть таких же традиционных религий Евразии, как и ислам.

Но, к великому сожалению, эта проблематика не находит своей реализации в научных исследованиях, что не в последнюю очередь объясняется воцарением духа авантюристического, дикого капитализма, неизбежного для ранних его стадий в странах, где исторически отсутствовали протестантизм и протестантская этика труда, что основательно аргументировал М. Вебер в своем общеизвестном сочинении «Протестантская этика и дух капитализма». Понятно, что в современной России не было и не могло быть протестантской базы для капитализма, а имеющиеся в ее историческом прошлом иные религиозные основы экономики (старообрядчество, например) на настоящий момент не актуализированы.

Итак, доминирующие сейчас предложения по формированию Евразийского союза на основе экономического прагматизма для стран, в него вступающих, на наш взгляд, выполняют роль только тактического средства. При этом необходимо еще учитывать, что у других политических акторов и наших конкурентов по интеграционным проектам в Евразии (США, КНР) этот фактор уже используется более масштабно и эффективно. В силу этого Россия должна делать ставку на такие средства «мягкой силы», которые потенциально и реально имеются только у нее, а потому выступают ее преимуществом перед другими. В качестве такого можно рассматривать исторически сложившуюся и сохраняющуюся культурно-религиозную совместимость (комплиментарность) народов, проживающих в Евразии.

Но это историческое наследие, естественно, должно получить новые формы реализации в соответствии с современными реалиями и вызовами. Суверенные государства Евразии (включая Россию) проходят сейчас сложный путь цивилизационной самоидентификации, требующей в том числе ответов на вопросы: «кто мы?» и «с кем мы?». И в этом плане Россия, на наш взгляд, не может оставаться пассивной в отношении своих недавних собратьев по Союзу и в силу исторической памяти, и в силу необходимости будущей общей региональной интеграции.

Список литературы

1. Абищева, М. М. Глобальный межконфессиональный диалог: опыт Казахстана / М. М. Абищева // Россия и Евразийский мир: прошлое, настоящее, будущее : материалы Междунар. науч.-практ. конф., Новосибирск, 15 мая 2015 г. / науч. ред. С. В. Козлов. — Новосибирск : СибАГС, 2015. — С. 4—11.
2. Бромберг, Я. А. Евреи и Евразия / Я. А. Бромберг. — М. : Аграф, 2012. — 344 с.
3. Будкин, В. Государство и религия на постсоветском пространстве / В. Будкин // Кавказ и глобализация. — 2007. — Т. 1 (5). — С. 25—48.
4. Вахитов, Р. Р. Классическое левое евразийство / Р. Р. Вахитов // Евразийс. тетради. — 2005. — № 2 (8). — С. 5—46.
5. Вернадский, Г. В. Монгольское иго в русской истории / Г. В. Вернадский // Основы евразийства / ред. А. Г. Дугин. — М. : Арктогея-Центр, 2002. — С. 351—362.
6. Евразийство (опыт семантического изложения) : [коллектив. моногр. первых евразийцев (1926 г.)] // Основы евразийства / ред. А. Г. Дугин. — М. : Арктогея-Центр, 2002. — С. 107—165.
7. Иоанн (Экономцев). Опасности евразийской идеологии / Иоанн (Экономцев) // Евразийская перспектива. — М., 1994.
8. Кашаев, Н. Х. К вопросу о перспективах применения исламской экономической модели в странах Евразийского союза / Н. Х. Кашаев // Образ евразийской интеграции в XXI в.: ограничители и перспективы. Международная научно-практическая конференция : сб. материалов. —Уфа, 2014. — С. 12—19.
9. Религия и глобализация на просторах Евразии / под ред. А. Малашенко, С. Филатова. — Изд. 2-е. — М. : Рос. полит. энцикл. : Моск. центр Карнеги, 2009. — 341 с.
10. Савицкий, П. Степь и оседлость / П. Савицкий // Континент Евразии. — М. : Аграф, 1997. — 461 с.
11. Трубецкой, Н. Наследие Чингисхана / Н. Трубецкой. — М. : Аграф, 1999. — 544 с.

Источник: Вестник Челябинского государственного университета. 2017. № 7 (403). Философские науки. Вып. 45. С. 44—49.

Просмотров: 15

No votes yet.
Please wait...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code