«КАТЫНСКОЕ» ДЕЛО В ЕСПЧ: «УСТУПКА ЮРИСДИКЦИИ» В ПОЛЬЗУ СУДА ИСТОРИИ?

Я.С. КОЖЕУРОВ

 С одной стороны, необходимость борьбы с безнаказанностью серьезных и грубых нарушений прав человека, усиление существующего права через развитие процедурных аспектов защиты прав человека не всегда укладываются в прокрустово ложе принципа запрета ретроактивного действия международных обязательств. С другой стороны, Европейский суд не готов подвергнуться риску стать «опасным» в глазах государств, представ в образе некоего наднационального нормотворца, серьезно подорвать убедительность и эффективность своих решений. Открыв ящик Пандоры в деле Silih, Суд предпринял попытку прикрыть его крышку в деле Janowiec. Большинство судей Европейского суда, не желая рисковать устойчивостью европейской системы, высказали мнение, что Суд не лучшее место в деталях разбираться с «черными страницами» изрядно далекого европейского прошлого, предоставив это право историкам.

 

«Katyn» Case in ECtHR: «Relinquishment of Jurisdiction» in Favour of the Court of History?

On the one hand, the need to fight impunity of serious and flagrant violations of human rights and to strengthen the existing law through the development of the procedural aspects of the human rights protection do not always fit into the Procrustean bed of non-retroactivity principle. On the other hand, the ECtHR won’t risk gaining a «threatening» image in the eyes of the States, appearing as a certain supranational lawmaker and thus seriously compromise the persuasive force and effectiveness of its decisions. Having opened a Pandora’s Box in the Silih v. Slovenia, the ECtHR attempted to pull it a little bit closed in the Janowiec case. Most of the ECtHR judges, not wanting to risk the stability of the European system, demonstrated their unwillingness to deal in detail with the black pages of the European past, handing this right over to historians.

 

В деле Janowiec and Others v. Russia <1> заявители — родственники 12 польских граждан (военных, полицейских, гражданских чиновников), попавших в плен после вторжения Красной армии в Восточную Польшу осенью 1939 г. и расстрелянных вместе с более чем 21 тыс. других польских военнопленных без суда и следствия по решению Политбюро ЦК ВКП(б) весной 1940 г. («Катынский расстрел» <2>), — жаловались на то, что власти Российской Федерации не провели надлежащего и эффективного расследования этих событий, тем самым нарушив процедурный аспект позитивных обязательств по защите права на жизнь, предусмотренного ст. 2 Конвенции по правам человека, и права не подвергаться бесчеловечному и унижающему человеческое достоинство обращению (ст. 3 Конвенции). Советские власти после неудачной попытки вменить в Нюрнберге расстрел польских граждан нацистской Германии долгое время замалчивали трагедию. Лишь в 1990 г. руководство СССР признало факт внесудебных казней, передало польской стороне ряд архивных материалов, а Главная военная прокуратура начала расследование, в ходе первых лет которого было предпринято большое количество следственных действий — эксгумации, работа с архивами, допросы сотен свидетелей и др. В 2004 г. расследование уголовного дела N 159 было прекращено, само постановление и значительная часть важных томов дела были засекречены.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], nos. 55508/07 and 29520/09, 21 October 2013.

<2> Подробнее об обстоятельствах этого преступления и его расследования см., например: Яжборовская И., Яблоков А., Парсаданова В. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях // http://www.katyn-books.ru/library/katinskiy-sindrom14.html.

 

Палата Европейского суда по правам человека 16 апреля 2012 г. отказалась рассматривать жалобу в части нарушений ст. 2 Конвенции, посчитав, что обжалуемые события находились вне пределов темпоральной юрисдикции ЕСПЧ, и признала нарушение ст. 3 Конвенции (изъяны расследования в постратификационный период были приравнены к бесчеловечному и унижающему достоинство обращению с родственниками расстрелянных военнопленных), а также нарушение «процессуальной» ст. 38 (обязательство государств сотрудничать с Судом) <1>. По запросу заявителей, не согласившихся с выводами Палаты в части отсутствия юрисдикции по ст. 2, дело было передано в Большую Палату. Однако постановление Большой Палаты оказалось еще более невыгодным для заявителей: подтвердив выводы Палаты по ст. ст. 2 и 38, Большая Палата пересмотрела ее решение в части ст. 3, тем самым в окончательном решении каких-либо нарушений прав заявителей установлено не было, что вызвало дискуссию относительно отсутствия в Конвенции «запрета поворота к худшему» <2>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia, nos. 55508/07 and 29520/09, 16 April 2012.

<2> Janowiec and Others v. Russia (G.C.) 21 October 2013. Partly concurring and partly dissenting opinion of Judge Wojtyczek. Para. 11.

 

Юрисдикция ratione temporis. Рассматриваемое дело еще раз продемонстрировало, какое важное место в практике ЕСПЧ занимает вопрос об обязательстве государства расследовать массовые и грубые нарушения основополагающих прав человека, а также взаимосвязь этого обязательства с известным принципом запрета обратной силы международных договоров (ст. 28 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г.), который накладывает соответствующие ограничения на юрисдикцию международного суда (ratione temporis).

Суд напомнил, что Конвенция не имеет ретроактивного действия и не налагает обязательств в связи с событиями, имевшими место до вступления Конвенции в силу для государства-ответчика (критической даты). Вместе с тем Суд сослался на недавнее дело, в котором он обобщил до этого весьма противоречивую практику по вопросу темпоральной юрисдикции. В деле Silih v. Slovenia <1>, касавшемся оценки эффективности расследования смерти сына заявителей, случившейся за год до вступления в силу Конвенции для Словении, Большая Палата подчеркнула, что обязательство расследовать факты причинения смерти и (или) бесчеловечного обращения представляет собой самостоятельное автономное обязательство, которое, хотя и порождается фактами, которые могут иметь место до критической даты и в отношении которых Суд не обладает юрисдикцией, может быть «отделяемым» от них и продолжаться после критической даты. Поэтому, если случай причинения смерти произошел до критической даты, Суд не может рассматривать вопрос о соблюдении государством своих обязательств по ст. 2 в их материальном аспекте (обязательство не допускать произвольного лишения жизни), но если значительная часть следственных действий происходит либо должна происходить после критической даты, Суд обладает юрисдикцией в отношении оценки эффективности расследования, т.е. в отношении соблюдения государством своих обязательств по ст. 2 в их процедурном аспекте. При этом Большая Палата в деле Silih v. Slovenia сформулировала следующие критерии: 1) Суд обладает юрисдикцией только в отношении той части расследования, которая имела место либо должна была иметь место после критической даты; 2) в отношении процессуальных обязательств расследовать должна существовать «подлинная связь» (genuine connection) между фактом смерти и вступлением в силу Конвенции; 3) наконец, в некоторых случаях подлинная связь может базироваться на необходимости обеспечить, чтобы гарантии и основополагающие ценности Конвенции были защищены реальным и эффективным образом (оговорка о конвенционных ценностях) <2>.

———————————

<1> Silih v. Slovenia (G.C.), no. 71463/01, 9 April 2009.

<2> Ibid. Paras. 162, 163.

 

В деле Janowiec Суд был вынужден «прояснить» эти критерии. Согласившись с Палатой в том, что все важные следственные действия имели место на начальном этапе расследования, а после критической даты не появилось новой информации или доказательств, которые бы обусловили необходимость возобновления активного расследования, Большая Палата добавила, что обнаружение новых материалов может «освежить» обязательство расследовать только в случае, если соблюдаются условия «подлинной связи» или «конвенционных ценностей» <1>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013, § 144.

 

Относительно подлинной связи Большая Палата пояснила, что период времени между фактом причинения смерти и критической датой должен быть умеренно коротким и, как правило, не должен превышать десять лет <1>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013, § 146.

 

Что касается оговорки о «конвенционных ценностях», то она применяется к обязательству расследовать деяния, которые представляют из себя нечто большее, чем обычное уголовное преступление, и посягают на самые устои Конвенции, т.е. серьезные преступления по международному праву, такие как военные преступления, геноцид и преступления против человечности <1>. Однако данная оговорка не может применяться к событиям до 4 ноября 1950 г., т.е. до даты, когда Конвенция начала существование как договор по правам человека. Государства-участники не могут нести ответственность за непроведение расследования даже самых серьезных преступлений по международному праву, если они имели место до принятия Конвенции как таковой <2>.

———————————

<1> Ibid. Para. 150.

<2> Ibid. Para. 151.

 

Применив указанные критерии в настоящем деле, Суд пришел к выводу, что период в 58 лет, прошедший между Катынским расстрелом и критической датой, слишком длинный «в абсолютных терминах» для установления подлинной связи <1>, что часть расследования имела место до критической даты, а после нее не было обнаружено новой информации и материалов, которые могли бы восстановить подлинную связь между Катынским расстрелом и вступлением Конвенции в силу для России <2>, что, наконец, оговорка о конвенционных ценностях неприменима в силу того, что преступления были совершены за десять лет до принятия Конвенции, и согласился с выводом Палаты о том, что в настоящем деле отсутствуют «элементы, способные связать отдаленное прошлое с недавним постратификационным периодом» <3>. На основании всего вышеизложенного Суд постановил, что он не обладает компетенцией рассматривать дело в отношении соблюдения процедурных обязательств по ст. 2 Конвенции.

———————————

<1> Ibid. Para. 157.

<2> Ibid. Para. 159.

<3> Ibid. Para. 160.

 

Статья 3. Запрещение пыток. В деле Janowiec Палата и Большая Палата заняли разные позиции относительно предполагаемого нарушения властями Российской Федерации ст. 3 Конвенции в отношении заявителей — родственников жертв Катынского расстрела. Палата в своем решении от 16 апреля 2013 г. признала, что часть заявителей (не все, а только вдова одного из расстрелянных и те дети, которые на момент расстрела находились в «сознательном» возрасте и успели сформировать с убитыми персональные семейные связи <1>), долгое время находились в состоянии неопределенности относительно судьбы своих родственников, несмотря на то что польские и советские власти усиленно замалчивали и скрывали катынскую трагедию, лелеяли надежду на то, что их родственники выжили, и в конце концов пережили «двойную травму»: от потери родственников во время войны и от того, что более 50 лет по политическим мотивам от них скрывали правду о судьбе их родственников <2>. Уже в постратификационный период заявителям было отказано в доступе к материалам дела, они никак не были вовлечены в него (было отказано в статусе потерпевших), а итоговое постановление о прекращении дела было засекречено.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia, 16 April 2012, § 153.

<2> Ibid. Para. 156.

 

Таким образом, по мнению Палаты, хотя начало расследования «катынского» дела в 1990 г. дало заявителям «луч надежды», он постепенно гас в период после ратификации, когда заявители столкнулись с отношением официального отрицания и безразличия к их острому желанию знать обстоятельства гибели близких членов семьи и места их захоронений. Заявители были оставлены вне уголовного дела под предлогом их иностранного гражданства, им запретили изучение собранных материалов. Они получали формальные и неинформативные ответы от российских властей, а выводы, которые были сделаны в ходе расследования, были не только противоречивы и неоднозначны, но и иногда противоречили историческим фактам, которые тем не менее были официально признаны на самом высоком политическом уровне. Российские власти не предоставили заявителям какой-либо официальной информации об обстоятельствах смерти их родственников и не предприняли никаких серьезных попыток найти их захоронения в нарушение своих обязательств по ст. 3 Конвенции. Кроме того, признавая, что родственники заявителей были в плену в советских лагерях, но заявляя, что их дальнейшая судьба не может быть выяснена, российские суды по сути отвергали реальность внесудебных казней. Такой подход противоречит фундаментальным ценностям Конвенции и усугубляет страдания заявителей. В целом, по мнению Палаты, российские власти продемонстрировали вопиющее, продолжающееся и бездушное игнорирование озабоченностей и переживаний заявителей, что превышает минимальный порог жестокости и должно быть расценено как бесчеловечное обращение по смыслу ст. 3 Конвенции <1>.

———————————

<1> Ibid. Para. 164 — 166.

 

Большая Палата не согласилась с этими выводами. Для начала Большая Палата обобщила судебную практику применения ст. 3 («Запрещение пыток») к родственникам лиц, в отношении которых установлено нарушение ст. 2 («Право на жизнь»). Для установления отдельного нарушения ст. 3 Конвенции в отношении родственников жертв необходимо, чтобы их страдания по своему характеру и силе отличались от эмоциональной боли, вызванной нарушением как таковым. Должны приниматься во внимание следующие факторы: крепость семейных уз, особые обстоятельства родства, насколько родственник был свидетелем событий и насколько он старался получить информацию о судьбе жертвы <1>. Суд напомнил, что в отношении родственников лиц, подвергшихся насильственному исчезновению, особое значение нужно придавать, во-первых, длительности периода состояния неизвестности о судьбе жертвы (до момента обнаружения останков), во-вторых, значение имеет не столько серьезность нарушений, сколько пренебрежительная реакция властей, выражающаяся, например, в непредоставлении ответов на запрос информации или в чинимых этому препятствиях, вынуждающая родственников в одиночку пытаться узнать судьбу близких без какой-либо помощи со стороны властей, т.е. реакция, которая может быть охарактеризована как вопиющее, продолжающееся и безразличное отношение к выполнению обязанностей выяснять судьбу исчезнувших лиц <2>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013, § 177.

<2> Ibid. Para. 178.

 

Однако в случаях, отличающихся от насильственных исчезновений — в случаях установленного противоправного причинения смерти, подход Суда более ограничительный: отдельное установление нарушения ст. 3 допускается тогда, когда заявитель являлся свидетелем страданий умирающей жертвы <1>.

———————————

<1> Ibid. Paras. 179 — 181. Как в другом рассмотренном в 2013 г. деле — Salakhov and Islyamova v. Ukraine (no. 28005/08, 14 March 2013), которое касалось недостатка медицинской помощи заключенному — больному ВИЧ, умершему через две недели после освобождения. Суд признал нарушенной ст. 3 Конвенции в отношении матери заключенного, которая была вынуждена бессильно наблюдать, как ее сын медленно умирает в заключении без медицинской помощи и в наручниках.

 

Переходя к рассмотрению обстоятельств дела Janowiec, Большая Палата указала, что действительно изначально ситуация имела все черты «насильственного исчезновения»: власти замалчивали и всячески отрицали трагедию, родственники находились в состоянии неопределенности относительно судьбы близких <1>. Однако Суд имеет юрисдикцию только в отношении времени после ратификации Конвенции Россией. К этому периоду, по мнению Большой Палаты, никаких сомнений по поводу судьбы польских военнопленных (в том числе благодаря расследованию, проведенному российской прокуратурой) уже не осталось. То, что раньше было «насильственным исчезновением», в постратификационный период превратилось в «подтвержденную смерть» <2>. Несмотря на то что большинство тел не было обнаружено, смерть польских военнопленных стала «установленным историческим фактом» <3>. Этот вывод Большой Палаты не поколебало даже то, что российские суды, отказывая заявителям в статусе потерпевших, предпочитали трактовать польских военнопленных как «пропавших без вести», а не убитых <4>.

———————————

<1> Ibid. Paras. 182, 183.

<2> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013, § 185.

<3> Ibid. Para. 186.

<4> Ibid. Para. 185.

 

Таким образом, Большая Палата применила к ситуации критерии нарушения ст. 3, разработанные для случаев «подтвержденной смерти», согласно которым установление нарушения оправданно только тогда, когда заявители были свидетелями страданий и смерти родственника: «Размах преступления, совершенного в 1940 году советскими властями, представляет собой сильный эмоциональный фактор, однако, с чисто юридической точки зрения, Суд не может признать его достаточной причиной для отхода от своей судебной практики относительно статуса членов семьи «исчезнувших лиц» как жертв нарушения ст. 3 и распространения этого статуса на заявителей, для которых смерть их родственников являлась несомненным фактом» <1>.

———————————

<1> Ibid. Para. 186.

 

Статья 38. Обязательство сотрудничать с Судом. Несмотря на неоднократные запросы Суда, Российская Федерация отказалась предоставить копию постановления о прекращении «катынского» дела от 21 сентября 2004 г., ссылаясь на то, что данное постановление засекречено ввиду того, что содержит сведения, составляющие государственную тайну. Большая Палата обобщила судебную практику по ст. 38 Конвенции, которая раньше касалась случаев нарушения этой статьи вкупе с нарушением «материальных» статей: отказ правительства предоставить требуемую Судом информацию может не только привести Суд к выводу об обоснованности утверждений заявителя, но и негативно сказаться на выводе о соблюдении государством своих обязательств по ст. 38. Примечательно, что в деле Janowiec ЕСПЧ впервые установил нарушение этой статьи в отсутствие других нарушений Конвенции.

Большая Палата подчеркнула, что «будучи хозяином своей собственной процедуры и своих собственных правил, Суд имеет полную свободу определять не только допустимость и относимость, но и доказательственную ценность любого доказательства в деле. Только Суд может решить, какие доказательства стороны должны предоставить в целях должного рассмотрения дела» <1>. Суд еще раз отметил, сославшись на ст. 27 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г., что простая ссылка на национальное право, которое не содержит правил предоставления «чувствительных» документов международным органам или прямо препятствует этому, не является надлежащим оправданием непредоставления требуемых Судом документов <2>. Оценивая решения национальных судов, поддержавших решение ФСБ России о засекречивании существенной части материалов «катынского» дела, ЕСПЧ указал, что они не привели каких-либо обоснований того, почему обстоятельства этого дела должны храниться в тайне спустя 70 лет после событий. Национальные суды ограничились ссылкой на то, что решение о засекречивании было принято в рамках полномочий соответствующих органов, не проверяя наличия реальных причин считать, что обнародование материалов будет действительно угрожать национальной безопасности. Национальные суды не нашли надлежащего баланса между интересом защиты информации, находящейся в распоряжении ФСБ России, с одной стороны, и публичным интересом, заключающимся в гласном расследовании преступлений тоталитарного режима, а также частным интересом заявителей знать обстоятельства случившегося с их родственниками — с другой <3>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013, § 208.

<2> Ibid. Para. 211.

<3> Ibid. Para. 214.

 

Возможно, рассуждения Большой Палаты в части ст. 38 были призваны несколько смягчить тот факт, что, признав смерть польских военнопленных «установленным историческим фактом» и что не осталось какой-либо «неопределенности относительно судьбы польских военнопленных», Европейский суд высказался не только по поводу предполагаемого нарушения прав родственников, но и лишил себя возможности внести вклад в развивающуюся концепцию «права на правду», которое имеет как индивидуальное, так и коллективное измерение <1>.

———————————

<1> Большое внимание концепции «права на правду» уделила неправительственная организация Open Society Justice Initiative в ее письменном представлении по делу. См.: Janowiec and Others v. Russia. Written Comments of the Open Society Justice Initiative. Paras. 17 — 46 // http://www.opensocietyfoundations.org/sites/default/files/echr-janowiec-written-comments-20130116.pdf.

 

Согласно принципу 2 Обновленного свода принципов защиты и поощрения прав человека посредством борьбы с безнаказанностью «каждый народ имеет право знать правду об имевшихся случаях совершения ужасных преступлений и относительно обстоятельств и причин, которые привели, вследствие массовых и систематических нарушений прав человека, к совершению таких преступлений. Полное и эффективное обеспечение права на установление истины является важнейшей гарантией предупреждения повторения нарушений в будущем» <1>.

———————————

<1> Commission on Human Rights. Report of the Independent Expert to Update the Set of Principles to Combat Impunity, Diane Orentlicher. Addendum. Updated Set of Principles for the Protection and Promotion of Human Rights Through Action to Combat Impunity. E/CN.4/2005/102/Add.1. 8 February 2005. P. 7.

 

Органы ООН рассматривают право на правду как «неотъемлемое и самостоятельное право» <1>, Межамериканский и Европейский суды по правам человека выводят его из обязательства государства проводить расследование нарушений закрепленных в соответствующих конвенциях прав.

———————————

<1> Human Rights Council. Implementation of General Assembly Resolution 60/251 of 15 March 2006 Entitled «Human Rights Council». Right to the Truth. Report of the Office of the High Commissioner for Human Rights. A/HRC/5/7. 7 June 2007. Para. 85; Commission on Human Rights. Study on the Right to the Truth. Report of the Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights. E/CN.4/2006/91. 8 February 2006. Para. 55.

 

Межамериканский суд по правам человека (МАСПЧ) принял большое число решений (что объясняется спецификой переходного периода от диктатур к демократии в большинстве стран Латинской Америки), в которых констатируется право на правду, которое выводится из права жертв и их родственников получать разъяснения, относящиеся к нарушениям и корреспондирующие обязательствам компетентных государственных органов, посредством расследований и уголовных производств в соответствии со ст. ст. 8 и 25 Американской конвенции по правам человека 1969 г. <1>.

———————————

<1> Inter-American Court of Human Rights (IACtHR), v. Guatemala. Merits. Judgment of 25 November 2000. Para. 201.

 

Европейский суд для определения процедурного обязательства расследовать нарушения применяет иную юридическую технику <1>, поэтому в его решениях (числом гораздо более меньших, чем у МАСПЧ) право на правду рассматривается как часть процедурного аспекта прав, закрепленных в ст. ст. 2, 3 или 5 Европейской конвенции. В деле, касавшемся обязательств расследовать обстоятельства массовых убийств во время румынской революции в 1989 г., Европейский суд подчеркнул «важность прав жертв и членов их семей знать правду об обстоятельствах событий, повлекших массовые нарушения таких фундаментальных прав, как право на жизнь, которое подразумевает право на эффективное расследование и право на возможную компенсацию» <2>.

———————————

<1> ЕСПЧ, распространяя свою юрисдикцию в отношении обязательств провести надлежащее и эффективное расследование фактов нарушения прав, имевших место до вступления Европейской конвенции в силу, рассматривает эти обязательства как процедурный аспект позитивных обязательств по защите соответствующих прав (например, права на жизнь). Действуя таким образом, ЕСПЧ устанавливает нарушение именно соответствующих статей Европейской конвенции (ст. 2 — право на жизнь, ст. 3 — запрещение пыток) в их процедурном аспекте. МАСПЧ же рассматривает обязательство расследовать нарушения права на жизнь, права на гуманное обращение, на личную свободу не через те статьи Американской конвенции, которые закрепляют эти права (ст. ст. 4, 5, 7), а через самостоятельные ст. ст. 8 и 25, посвященные праву на справедливый суд и праву на судебную защиту. О юрисдикции МАСПЧ см. подробнее: Кожеуров Я.С. Межамериканский суд по правам человека // Институты международного правосудия. М.: Международные отношения, 2014. С. 323 — 357. На первый взгляд эти подходы различаются чисто технически, однако способ, выбранный Межамериканским судом для расширения своей юрисдикции в прошлое, позволяет ему не заострять внимание на установленной Европейским судом в деле Silih v. Slovenia необходимости демонстрировать наличие «подлинной связи» «между смертью и вступлением в силу Конвенции в отношении государства-ответчика для того, чтобы процедурные обязательства по статье 2 Конвенции пришли в действие», т.е. именно на том вопросе, который стал ключевым в деле Janowiec.

<2> Association 21 December 1989 v. Romania, no. 33810/07, 24 May 2011, § 144 (Original: French).

 

В деле Janowiec, в котором рассмотрение права на правду в контексте ст. 2 было невозможно в силу установленного Судом отсутствия компетенции, Палата в решении от 16 апреля 2012 г. упомянула право знать правду в контексте ст. 3: родственникам жертв долгое время по политическим причинам не позволяли «выяснить правду о том, что случилось», в течение более 50 лет они принуждались признавать «искаженные советскими и польскими коммунистическими властями исторические факты» <1>. Однако Большая Палата пришла к выводу, что после ратификации Конвенции Россией уже никакой неопределенности в судьбе польских военнопленных не осталось, их смерть стала «историческим фактом».

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia, 16 April 2012, § 156.

 

Даже если согласиться с той точкой зрения, что в судьбе польских военнопленных не осталось исторических неясностей, все равно возникает вопрос: может ли «историческая правда» подменить собой «юридическую правду»? По мнению Межамериканского суда, никак нет: рассматривая деятельность различных комиссий по примирению и установлению истины, он неоднократно подчеркивал, что «историческая правда, содержащаяся в материалах указанных комиссий, не заменяет собой обязательство государства установить правду посредством юридических процедур. В этом смысле статьи 8 и 25 Американской конвенции защищают правду в целом» <1>.

———————————

<1> IACtHR, Almonacid-Arellano et al v. Chile. Preliminary Objections, Merits, Reparations and Costs. Judgment of 26 September 2006. Para. 150.

 

Представляется, что сфокусированный на жертвах подход ст. 3 Европейской конвенции с массой выработанных в практике Европейского суда условий, необходимых для признания бесчеловечным обращением практики отказа в предоставлении информации и проведении надлежащего расследования <1>, не самый удобный инструмент для развития права на правду, тем более в ее социальном измерении. Тут опять же уместно вспомнить, что Межамериканский суд долгое время отказывался, несмотря на представления Межамериканской комиссии по правам человека, рассматривать связь между правом на правду и правом получать и распространять информацию <2> (ст. 13 Американской конвенции). Однако в деле Гомес Лунд Межамериканский суд впервые в своей практике поступил именно так, расширив содержание права на правду, и вывел его не только из ст. ст. 8 и 25, но и из ст. 13: родственники жертв и общество должны быть информированы обо всем, что связано с массовыми нарушениями прав человека <3>. Право на правду «связано с правом на доступ к суду и с правом искать и получать информацию, предусмотренным ст. 13 Американской конвенции» <4>.

———————————

<1> Обобщение практики — Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013, § 177 — 181.

<2> IACtHR, the Rochela Massacre v. Colombia. Merits, Reparations and Costs. Judgment of 11 May 2007. Para. 147.

<3> IACtHR, Gomes-Lund et al. (Guerrilha do Araguaia) v. Brazil. Preliminary Objections, Merits, Reparations and Costs. Judgment of 24 November 2010. Para. 202.

<4> Ibid. Para. 201.

 

Остается сожалеть, что история катынской трагедии не получила своего рассмотрения в контексте ст. 10 Европейской конвенции, но в этом нет «вины» Европейского суда. Позиция родственников жертв, сфокусировавших свои усилия в национальных и европейских инстанциях на праве на реабилитацию, объяснима и понятна. Что интересно, попытку оспорить засекречивание постановления о прекращении уголовного дела N 159 — документа, в котором должны содержаться основные выводы следствия и в этом качестве представляющего огромный общественный интерес, предприняла лишь правозащитная организация «Мемориал» <1>. Однако развития в Европейском суде эта тема не получила.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia (G.C.), 21 October 2013, § 61 — 65.

 

Европейский суд мог рассмотреть этот вопрос только косвенно, через призму выполнения Россией ее процедурных обязательств содействовать Суду. В этом смысле решение Суда признать нарушение Россией обязательств, предусмотренных ст. 38, выразившееся в непредоставлении Суду копии секретного постановления о прекращении уголовного дела N 159, на фоне отказа рассмотреть или признать нарушение «материальных» статей Конвенции подчеркивает то значение, которое придает этому вопросу Суд.

В связи с настоящим делом возникает закономерный вопрос: порождает ли установленное Судом нарушение процедурных обязательств, предусмотренных разд. II Конвенции, последствия, вытекающие, согласно практике Европейского суда, из обязательства по ст. 46 подчиняться окончательным решениям Суда, а именно «предпринять под надзором Комитета Министров меры индивидуального и (или) общего характера для того, чтобы положить конец нарушению, установленному Судом, и устранить, насколько это возможно, его последствия» <1>?

———————————

<1> Scozzari and Giunta v. Italy [G.C.], nos. 39221/98 and 41963/98, 13 July 2000, § 249.

 

С одной стороны, свою риторику по ст. 46 Конвенции Европейский суд четко увязывает со ст. 1, которая содержит обязательство уважать и обеспечивать права, признаваемые в разд. I Конвенции. По мнению Суда, «подходящие меры общего или индивидуального характера должны быть направлены на то, чтобы обеспечить право заявителя, которое Суд посчитал нарушенным. Такие меры также должны быть предприняты в отношении других лиц в позиции заявителя, в особенности путем разрешения проблем, которые послужили основанием для выводов Суда» <1>. Но нарушение ст. 38 — это нарушение права Суда, но не заявителей.

———————————

<1> Savriddin Dzhurayev v. Russia, no. 71386/10, 25 April 2013, § 247.

 

С другой стороны, допустить, что констатация факта такого нарушения не влечет никаких последствий, значит лишить всякого смысла эту часть решения. Однако каково содержание последствий установленного Судом в деле Janowiec нарушения — вопрос открытый.

Заключение.

С одной стороны, необходимость борьбы с безнаказанностью серьезных и грубых нарушений прав человека, усиление существующего права через развитие процедурных аспектов защиты прав человека не всегда укладываются в прокрустово ложе принципа запрета ретроактивного действия международных обязательств. С другой стороны, Европейский суд не готов подвергнуться риску стать «опасным» в глазах государств, представ в образе некоего наднационального нормотворца, серьезно подорвать убедительность и эффективность своих решений <1>. Открыв ящик Пандоры в деле Silih v. Slovenia, Суд предпринял попытку прикрыть его крышку в деле Janowiec. Критерии ретроспективного действия Конвенции, будучи продуктом судебного активизма Суда (некоторые скажут — чрезмерного активизма), сами по себе изначально были противоречивы, неоднозначны и неясны, на что указывалось в нескольких отдельных мнениях судей по делу Silih v. Slovenia и что было констатировано Европейским судом путем признания необходимости их прояснения в деле Janowiec. Однако и результаты такого прояснения оставляют немало вопросов. В сглаживании излишков своего активизма Европейский суд, представляется, проявил еще больший активизм: по сути, Суд создал новую норму «исковой давности» (десять лет) в отношении критерия «подлинной связи» и волевым решением установил предел своей «машины времени» — 4 ноября 1950 г.

———————————

<1> Перед глазами пример неоднозначной практики пилотных постановлений, в особенности ситуация с электоральными правами заключенных в Великобритании: Greens and M.T. v. the United Kingdom, nos. 60041/08 and 60054/08, 23 November 2010.

 

Несомненно, что решение по делу Janowiec представляет собой результат компромисса. Насколько он возможен в делах о массовых и грубых нарушениях основополагающих прав человека — другой вопрос. Большинство судей Европейского суда, не желая рисковать устойчивостью европейской системы, высказали мнение, что Суд не лучшее место в деталях разбираться с «черными страницами» изрядно далекого европейского прошлого, предоставив это право историкам.

Судьи Ковлер (Россия) и Юдкивска (Украина) в своем совместном совпадающем мнении к постановлению Палаты от 16 апреля 2012 г. выразили убеждение в том, что «Европейская конвенция о правах человека, явившаяся результатом кровавой главы в истории Европы XX века, появилась на свет «в рамках процесса восстановления Восточной Европы по окончании Второй мировой войны», а не с намерением вдаваться в подробности этой черной главы» <1>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia, 16 April 2012. Joint concurring opinion of Judges Kovler and Yudkivska.

 

Им вторит судья Войтычек, избранный от Польши: «Представляется, что цели Конвенции были исключительно перспективными: принимая во внимание болезненное прошлое Европы, вопрос заключался в предотвращении будущих нарушений прав человека» <1>.

———————————

<1> Janowiec and Others v. Russia [G.C.], 21 October 2013. Partly concurring and partly dissenting opinion of Judge Wojtyczek. Para. 5.

 

Вот так в этом деле удивительно близкими оказались мнения судей, избранных от государств, занимавших в процессе диаметрально противоположные позиции. В деле, которое по аналогии с уступкой юрисдикции в пользу Большой Палаты (ст. 30 Конвенции) можно охарактеризовать как «уступку юрисдикции в пользу Суда Истории».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code