Анализ подходов ЕСПЧ к вопросу об автономии организации (дело «Фернандес Мартинес против Испании»)

Д.И. ДЕДОВ
СУЕТА СУЕТ

Статья посвящена анализу подходов ЕСПЧ к вопросу об автономии организации, когда такая автономия используется в качестве основания для вмешательства в фундаментальные права и свободы членов организации (право на уважение частной и семейной жизни, свободу выражения мнения). Исследуется применение теста на соразмерность, а также концепции лояльности и инакомыслия большинством и меньшинством судей Большой Палаты ЕСПЧ по делу «Фернандес Мартинес против Испании».

Vanitas Vanitatum

D.I. Dedov

The article focuses on the analysis of the ECHR approaches to the question of the autonomy of an institution, when such autonomy is used as a cause for interfering with fundamental rights and freedoms of the organisation’s members (right to respect for private and family like, freedom of expression). It also studies the application of the proportionality test, as well as of the concept of loyalty and dissent by the majority and minority of the judges composing the ECHR Grand Chamber in the case of Fernandez Martinez v. Spain.

 

Я предварительно думал над тем, какая статья могла бы соответствовать назначению настоящего ежегодника, учитывая формат этого издания. В связи с этим я специально выбрал Постановление Большой Палаты Европейского суда по правам человека, которое является, по моему мнению, самым значимым в 2014 г. Это Постановление от 12 июня 2014 г. по делу v. Spain (жалоба N 56030/07).

Важность этого дела заключается в его чрезвычайной сложности для принятия судебного решения. Это дело стало настоящим вызовом для судей, своеобразной проверкой на зрелость: там, где предстоит нелегкий выбор между сухим юридическим анализом без проявления жалости и простой человечностью, пониманием человеческой природы, пределов ограничения свободы и общечеловеческих ценностей, где поставлены на карту человеческие качества судьи. Возможно, в каждом деле, в котором речь идет о судьбе человека, судьи (возможно, не все или только некоторые) задумываются о справедливости существующего порядка и, в частности, тех положений закона, которые они применяют при привлечении к ответственности. Но когда они задумываются, возникает проблема выбора. Можно ли ограничиться юридическим анализом без учета человеческого (социального и гуманитарного) фактора? Тем более, если речь идет о фундаментальных правах человека, в частности праве на семейную жизнь. Это сложный выбор. В результате Большая Палата приняла решение об отсутствии нарушения ст. 8 Конвенции с перевесом в один голос, а меньшинство судей выразило несогласие по всем вопросам, включая оценку фактов (имеется в виду особое мнение судей Шпильманна, Шайо, Каракас, Лемменса, Ядерблом, Вехабовича, Дедова и Сайз-Арнаиза).

В чем же заключается сложность выбора в данном деле священника Мартинеса? Или, может, это только кажущаяся сложность? Обстоятельства дела можно изложить кратко следующим образом. Заявитель обратился к Папе Римскому об освобождении его от целибата, обета безбрачия, который дает каждый, кто принимает сан священника. Заявитель стал пастором в 1961 г., а в 1984 г. он обратился в Ватикан с соответствующим заявлением, которое было оставлено без ответа. В 1985 г. завел семью, в которой у него родилось пятеро детей. С 1991 г. он служил в качестве учителя религии и нравственности в государственной школе в Мурсии. Занятие этой должности обусловлено контрактом, который обновляется на ежегодной основе государством в зависимости от предварительного одобрения кандидатуры со стороны Католической церкви.

В ноябре 1996 г. в местной газете появилась статья о том, что заявитель участвовал в попытке провести совместный молебен в одном из монастырей с членами движения за добровольный целибат, которые в интервью журналистам высказывали оппозиционные взгляды, требовали проведения реформы церкви в отношении целибата, признания абортов и демократических выборов пасторов и епископов. В газете была размещена фотография заявителя и его семейства.

В августе 1997 г. Папа Римский (через 13 лет после подачи прошения) освободил заявителя от целибата и священного сана, а также от возможности занимать более должность учителя религии и нравственности, оставив это решение на усмотрение местного епископа с учетом отсутствия скандала в деле заявителя. Епархия Картагены отозвала кандидатуру заявителя с должности учителя на следующий год в связи с тем, что положение заявителя подверглось огласке и сделалось публичным, что вызвало болезненную реакцию родителей, и что такое положение несовместимо с дальнейшим преподаванием религии и нравственности. Государство без обсуждения автоматически подписало контракт с другим кандидатом, предложенным церковью.

Заявитель требовал в судах, включая Конституционный Суд Испании, защиты права на семейную жизнь, свободы ассоциаций и выражения своего мнения. Не получив защиты, заявитель обратился в ЕСПЧ. Палата ЕСПЧ отказалась рассматривать жалобу по ст. ст. 10 и 11 Конвенции и остановилась на ст. 8, также практически единогласно не найдя нарушения в связи с религиозным характером дела. В конце концов, заявитель остановился на ст. 8 Конвенции и не заявлял других требований в Большой Палате. Я долго пытался понять, почему он это сделал. Я был удивлен, когда на слушаниях в Большой Палате адвокат заявителя настаивал на том, что Мартинес не являлся членом движения за добровольный целибат на момент выхода статьи в свет, а присоединился к нему уже после увольнения. Сначала он «упал» в моих глазах, так как отказался от свободы выражения своего мнения, от своих взглядов. Думаю, так ему посоветовали адвокаты, и эта очевидная уловка выставляла заявителя в неприглядном свете. Теперь он выступал как нарушитель правила о целибате, о таком нарушении церковь должна была знать, поэтому именно увольнение явилось вмешательством в его личную жизнь. Однако Суд принял во внимание, что участие заявителя в движении является фактом, установленным национальными судами. А для себя я сделал вывод о том, что заявитель сделал вызов целибату, оставив в стороне обвинения в оппозиционных взглядах. Он сделал этот вызов церкви, боясь высказать это прямо и надеясь на Суд и мудрость судей, умеющих видеть главное.

В этих кратких строках заключена вся жизнь человека и многие обстоятельства, повлиявшие на его поступки. Оценить и тем более судить их трудно, но можно попытаться определить конкретные проблемы, на которые необходимо обратить внимание. Это проблемы:

— целибата (может ли суд оценивать внутренние нормы организации, основанные на религиозных верованиях, и вообще обсуждать, являются они или нет частью религии?);

— автономии церкви (допускаются ли внутренние ограничения, не соответствующие фундаментальным правам и свободам, если они принимаются в целях занятия определенной деятельностью? Насколько допускается вмешательство государства в дела церкви; что имеет больший приоритет — автономия, основанная на религиозности, или естественное право на личную жизнь? Имеет ли этот церковный приоритет значение для общества и как должно реагировать государство?);

— прав активистов оппозиции (возможно ли использование властных полномочий в отношении представителей оппозиции, с учетом того, что заявитель нарушил правило о целибате за 13 лет до применения санкций; может ли оппозиционер, критикующий правила, регулирующие функционирование организации и ее руководство, оставаться в этой организации; должно руководство увольнять таких лиц или, наоборот, проявлять о них заботу и поощрять критику?);

— прав родителей (являются ли нарушение целибата и участие в оппозиционном движении достаточными основаниями для защиты права родителей на религиозное и нравственное воспитание детей, или, наоборот, учитель, имеющий свое мнение, является лучшим воспитателем?);

— реальной независимости государства от церкви (в частности, является ли реакция церкви и государства справедливой и как это влияет на их репутацию; должен ли суд принимать это во внимание?).

Для судебного дела лучше иметь одну, в крайнем случае две проблемы. Я упомянул не все, но даже такое количество проблем сложно усвоить, а тем более решить. И неудивительно, что первая реакция большинства моих знакомых (не юристов), с кем я обсуждал это дело, была проста и однозначна: Мартинес сам виноват, он знал, на что идет; если он хотел стать священником, то должен был согласиться с требованиями. Мне кажется, что такая реакция (она часто бывает и у судей) мешает глубоко разобраться в проблеме.

Я хочу это продемонстрировать на примере сравнительного анализа мнений большинства и меньшинства по основным аспектам теста на соразмерность, но вначале я хочу выразить общее сомнение в правильном применении этого теста. В своем особом мнении я указал на неверное применение принципа соразмерности, так как автономия церкви не является правом, закрепленным в Конвенции, в отличие от права на семейную жизнь. Но Суд не только сравнил их (чего нельзя было делать), но и сравнил их на предмет соответствия требованиям той же самой автономии религиозной организации (п. п. 122 и 123), что изначально определило ее приоритет в ущерб семейной жизни. На самом деле семейная жизнь как основная ценность для человека должна быть на первом месте, а ограничения этого права должны быть подвергнуты строгому судебному анализу с точки зрения легитимности целей и необходимости такого ограничения в этих целях. В качестве ограничений здесь должно быть рассмотрено не только и не столько увольнение, сколько целибат сам по себе.

Теперь, я надеюсь, читатель готов воспринять то, как Суд провел тест на соразмерность.

 

Факты и применимость статьи 8

 

Разногласия возникли с самого начала, уже с самой оценки фактов. Большинство судей пришли к мнению о том, что заявитель проводил кампанию в защиту своего образа жизни и изменения церковных правил. Однако меньшинство настаивало на том, что заявитель пострадал всего лишь из-за своего семейного положения и участия в движении за добровольный целибат (далее — движение). Фактически меньшинство ловит большинство на противоречии, соглашаясь с тем, что национальные суды не связывали увольнение Мартинеса и заявления, сделанные членами движения и, возможно, самим Мартинесом для прессы по поводу несогласия с политикой церкви по отношению к абортам, контролю рождаемости, разводам и сексуальным отношениям.

То же относится и к применению ст. 8 Конвенции: если большинство связывает с ней прекращение контракта, то меньшинство настаивает на необходимости учитывать причины такого прекращения. В качестве причин указывается предание огласке семейного положения заявителя и его участия в движении. Именно эта ситуация опосредует право на частную и семейную жизнь заявителя. Поэтому действия по приданию огласке (демонстрации, манифестации) своего семейного положения также должны относиться к сфере семейной жизни и защищаться ст. 8.

 

Законность вмешательства

 

В качестве нормативной базы большинство указало на наличие соглашения между церковью и государством и соответствующих актов, регулирующих назначение и увольнение учителей религии и нравственности. При этом большинство судей сделали упор на предсказуемости норм, подразумевая, в частности, что национальное законодательство должно быть достаточно предсказуемым в своих условиях, чтобы предоставить людям адекватное указание в отношении обстоятельств, при которых власти имеют право прибегнуть к мерам, затрагивающим права в соответствии с Конвенцией (см. дела «C.G. и другие против Болгарии», N 1365/07, 24 апреля 2008 г., § 39; «Копп против Швейцарии», 25 марта 1998 г., § 55, Reports 1998-II).

Суд отметил, что епископ Картагены опирался, в частности, на понятие «скандал», чтобы отказать в продлении договора заявителю. Даже при том, что понятие скандала не прямо предусмотрено в канонах 804 и 805 Кодекса канонического права в отношении учителей религиозного образования, требования Кодекса помогают раскрыть этот смысл в требовании к учителям как к знатокам «истинного учения», ведущим «христианскую жизнь»; их назначение, согласно упомянутым требованиям, должно быть основано на «религиозных или нравственных соображениях». В связи с этим Суд посчитал, что все применимые положения в данном случае соответствуют требованиям, касающимся предсказуемости их последствий. В частности, поскольку заявитель был директором семинарии, то разумно предположить, что он был осведомлен о повышенном долге лояльности, наложенном на него церковным правом. Таким образом, заявитель должен был предвидеть, что, несмотря на то что к его положению церковь относилась снисходительно на протяжении многих лет, публичная демонстрация своего воинственного отношения к определенным заповедям Церкви не совпадает с положениями канонического права, что не может не иметь последствий.

Интересное соображение. То есть Суд допускает, что тайное нарушение правил хотя и противоречит канонам, но совместимо с качествами учителя, а публичная демонстрация — это уже слишком. Какое бы слово подобрать, чтобы охарактеризовать это? Такое слово мне подсказал Ларс фон Триер в фильме «Нимфоманка»: оно выражает явление, которым, по мнению режиссера, заражена вся Европа, — лицемерие. Что по этому поводу сказало более тактичное меньшинство? Оно не очень уверено в правильности такого вывода, поскольку после многих лет терпимости к семейной жизни заявителя он мог и не ожидать такой реакции со стороны епископа.

 

Правомерность цели вмешательства и необходимость вмешательства в демократическом обществе

 

Меньшинство согласилось с тем, что вмешательство преследовало правомерную цель. Параграф 122 Постановления указывает на эту цель: защита интересов Католической церкви, ее автономии в выборе кандидатов на должности учителей, аккредитованных к преподаванию религиозной доктрины. Вопрос о целибате не был поставлен на повестку дня, хотя религиозная доктрина с ним напрямую связана, а нарушение правила о целибате явилось причиной прекращения контракта.

В следующем параграфе Суд (со ссылкой на постановления по делам Siebenhaar, и Obst) напомнил, что, когда он призван принять решение по конфликту между двумя правами, которые в равной степени защищены в соответствии с Конвенцией, он должен взвесить эти интересы. В данном случае этот баланс касается права заявителя на его личную и семейную жизнь, с одной стороны, и права религиозных организаций на автономию — с другой. Государство призвано гарантировать оба права, и если защита одного приводит к вмешательству в права других лиц, выбирать адекватные средства, чтобы сделать это вмешательство соразмерным преследуемой цели.

Простой анализ § 122 и 123 показывает, что автономия церкви указана как правомерная цель, с одной стороны, и как одно из конфликтующих прав, что в принципе недопустимо при проведении теста на соразмерность. Далее интересно, что же Суд в вопросе об автономии может противопоставить праву на семейную жизнь. Я изложу доводы Суда тезисно, чтобы было видно, может ли какой-либо из них противостоять праву на личную жизнь.

  1. Защита автономии в Конвенции.

Большинство: религиозные сообщества существуют в форме организованных структур, защищаемых в силу ст. ст. 9 и 11 Конвенции (п. 127). Я делаю вывод, что Суд вынужден сравнить права, вытекающие из различных статей Конвенции; однако все эти права фундаментальны по своей природе и не могут быть классифицированы по приоритетности, что выявляет еще одну фундаментальную ошибку Суда. Кроме этого, суть автономии, необходимая для решения данного дела, не вытекает из указанных статей, так как право на ассоциацию не означает дискриминацию фундаментальных прав ее участников, включая право на создание семьи. К сожалению, обязанность жертвовать семьей ради работы редко ставится на суд общества (на эту тему вспоминается лишь первый роман Джона Гришэма «Фирма»). Суд, однако, в данном деле как будто не замечает этого аспекта и делает акцент на свободе ассоциации и религии: «Там, где организационная жизнь общины не защищена статьей 9 Конвенции, все другие аспекты индивидуальной свободы религии станут уязвимыми (со ссылкой на дела Hasan and Chaush; Metropolitan Church of Bessarabia; Holy Synod of the Bulgarian Ortodox Church)».

Меньшинство не согласилось с принципами автономии, изложенными в постановлении, уточнив, что автономия не является абсолютной: «Принцип автономии не препятствует судам рассмотреть, является ли решение религиозной общины должным образом обоснованным, не является ли оно произвольным и было ли принято для целей, которые не были связаны с осуществлением автономии. Хотя суды не должны изучать религиозные основания решения, принятого религиозной общиной, они должны убедиться, что такое решение не создает несоразмерного вмешательства в основные права людей, которых это решение затронуло (Lombardi Vallauri v. Italy)«.

Надо признать, большинство указало на возможность ограничения автономии (п. 132): предположение религиозной общины о наличии реальной или потенциальной угрозы ее автономии не является достаточным, чтобы признать любое вмешательство в права своих членов на уважение их частной или семейной жизни совместимым со ст. 8 Конвенции. Религиозная община должна показать в свете обстоятельств конкретного дела, что предполагаемый риск является вероятным и существенным и что оспариваемое вмешательство в право на уважение частной жизни не выходит за рамки необходимости устранить этот риск и не служит никакой другой цели, не связанной с осуществлением автономии религиозной общины. Также вмешательство не должно влиять на содержание права на частную и семейную жизнь. Национальные суды должны гарантировать, что эти условия выполнены, путем проведения углубленного и тщательного исследования обстоятельств дела и поиска баланса между конкурирующими интересами (Sindicatul , § 159).

Остается лишь констатировать, что это единственное искреннее признание было использовано лишь как цитата из другого дела в качестве общего принципа и не было применено к конкретным обстоятельствам данного дела.

  1. Оппозиция.

В п. 128 большинство со ссылкой на практику Суда напоминает, что автономия религиозной группы не допускает инакомыслия внутри религиозной общины; в случае любого доктринального или организационного разногласия между религиозной общиной и одним из ее членов свобода личности религии осуществляется возможностью свободного выхода из общины (, § 80). В этом контексте Суд часто подчеркивал роль государства в качестве нейтрального и беспристрастного организатора «осуществления» различных религий, конфессий и верований и заявил, что эта роль способствует общественному порядку, религиозной гармонии и терпимости в демократическом обществе, в частности между противоборствующими группами (Leyla Sahin v. Turkey [G.C.], N 44774/98, § 107, ЕСПЧ 2005-XI). Уважение автономии религиозных общин, признанной государством, подразумевает, в частности, что государство должно признать право таких общин реагировать в соответствии с собственными правилами и интересами на любые диссидентские движения, возникающие в них, которые могут представлять угрозу их сплоченности, репутации или единству. Поэтому перед национальными властями не ставится задача действовать в качестве арбитра между религиозными общинами и различными диссидентскими фракциями, которые существуют или могут возникнуть в них (см.: Sindicatul , § 165).

Большинство подчеркнуло в п. 129, что «принцип религиозной автономии препятствует государству обязать религиозную общину признать или исключить из общины ее члена или возложить на кого-либо особые религиозные обязанности (Svyato-Mikhaylivska Parafiya v. Ukraine, N 77703/01, 14 июня 2007 г., § 146)».

К сожалению, Суд отказывает в защите и диссидентам, несмотря на наличие ст. 10 Конвенции, прикрываясь принципом автономии. Это напоминает времена советского тоталитаризма, когда диссидентам рекомендовали покинуть страну. Тот же подход применяется и в отношении религиозной организации, которая является меньшим по размеру сообществом по сравнению с государством, но с такими же последствиями. Высший Арбитражный Суд РФ в основном эффективно боролся с нарушениями прав миноритарных акционеров, если решения органов управления были направлены на лишение или умаление прав собственности на акции. ВАС РФ не оставлял таким акционерам единственной возможности продать свои акции и выйти из общества, проводя анализ даже экономических решений (например, при одобрении сделки по лизингу оборудования и ее влияния на финансовую состоятельность компании) на предмет учета экономических рисков. Надеюсь, что практика ЕСПЧ о принципах автономии не будет взята в качестве примера российскими судами.

Я считаю, что инакомыслие является ценным фактором прогресса и развития любой организации, любой общественной системы. Его нужно пестовать и оберегать по мере возможности, не допуская открытого противостояния, разрушительного для системы в целом. Это же относится и к таким учителям, которые могут научить молодых мыслить самостоятельно, не следуя слепо установленной доктрине.

Однако Суд усилил свое представление об инакомыслии тезисом о лояльности как одним из условий аккредитации учителя религии (п. 131): «Суд признает, что, как следствие автономии, религиозные общины могут потребовать определенную степень лояльности от тех, кто работает для них или представляет их в обществе. В этом контексте Суд уже рассмотрел, что природа занимаемой должности такими лицами является важным элементом и должна быть принята во внимание при оценке соразмерности ограничительной меры, предпринимаемой государством или религиозной организацией (Obst v. Germany, N 425/03, 23 сентября 2010 г., § 48 — 51; , § 69). В частности, конкретная миссия, возложенная на лицо в религиозной организации, является существенным фактором при определении того, относится ли к такому лицу повышенный долг лояльности».

На этот довод меньшинство обоснованно возражает (п. 22): «Хотя работодатель в соответствии со своими религиозными или философскими верованиями может наложить определенные обязанности лояльности на своих сотрудников, решение уволить из-за нарушения такого долга, особенно когда это вызвано осуществлением прав, предусмотренных Конвенцией, должно находиться под судебным контролем, который включает надлежащий баланс между правом религиозной общины на уважение своей автономии и правом человека как отдельного лица, в соответствии с принципом пропорциональности (Obst, § 43; , § 57, 69; Siebenhaar, § 40). Эти принципы становятся более актуальными, когда увольнение осуществлено с помощью государственной власти на основе обязательного предложения или мнения церковного органа».

Такие разные толкования автономии религиозных организаций свидетельствуют об отсутствии единого подхода Суда к данной проблеме. Не выработан он и в настоящем деле.

Вообще, упоминание в одном постановлении инакомыслия и лояльности (точнее, преданности) симптоматично. Большинство не осуждает, но и не поддерживает инакомыслие и при этом напоминает об обязанности быть преданным. Здесь нет ничего удивительного, так как обе позиции взяты из устоявшейся практики Суда. Но удивительным является то, как Суд понимает ценности, закрепленные в Конвенции. Защита основных прав и свобод перед государством в «голове» Суда с легкостью уживается с покорностью и унижением перед более узким сообществом — религиозной организацией. Представляется, что человек может быть диссидентом по отношению к правящей государственной власти, свободно и не боясь наказания высказывать свое мнение, и одновременно верным подданным руководству своей церкви, не подвергающим сомнению его решения, беспрекословно подчиняющимся авторитету церковной власти. Вот это да! Такое представление об общечеловеческих ценностях можно критиковать даже просто с помощью банальных двойных стандартов.

 

Соразмерность вмешательства

 

Большинство акцентировало внимание на обоснованности решений национальных судов, указав следующее (п. п. 149, 150): «В соответствии с испанским законом понятие автономии религиозных общин дополняется принципом религиозной нейтральности государства, как это признается в статье 16 § 3 Конституции. Этот принцип исключает национальными властями решения по существу религиозных понятий, таких как «скандал» (выделено мной. — Д.Д.) или «безбрачие священников». Следует признать, что обязанность нейтралитета не является неограниченной, а сам Конституционный Суд указал в своем решении, что вопрос в таких случаях состоит в сочетании требований свободы вероисповедания и религиозной нейтральности государства с судебной защитой основных прав учителей и регулированием трудовых отношений. Так, в другом деле, касающемся решения не продлевать контракт с учительницей религиозного образования по причине ее гражданского брака с разведенным мужчиной, Конституционный Суд Испании установил, что имели место дискриминация заявителя и нарушение ее права на уважение ее свободы убеждений относительно брака и ее права на личную и семейную неприкосновенность (п. 62). В данном деле, которое в важных аспектах отличается от предыдущего случая, невозобновление контракта было обусловлено непосредственно религиозными причинами, поэтому национальные суды должны были ограничиться проверкой соблюдения основополагающих прав. В частности, после тщательного изучения фактов Конституционный Суд счел, что нейтралитет государства не позволяет ему оценивать понятие «скандал», использованное епископом при отказе в продлении договора с заявителем, или по существу оценивать безбрачие священников, как того требовал заявитель. Тем не менее была изучена степень вмешательства в права заявителя, и Конституционный Суд Испании выразил мнение, что это не было несоразмерным и не противоречило Конституции Испании и что это может быть оправданно с точки зрения уважения правомерного использования Католической церковью своей религиозной свободы в ее коллективной форме в сочетании с правом родителей на выбор для своих детей религиозного образования. Несмотря на то что родители детей, которые посещали занятия заявителя, продемонстрировали свою поддержку заявителю после огласки его семейного положения, Суд считает, что аргумент епархии не был необоснованным, так как был обусловлен стремлением защитить целостность религиозного образования».

Этим аргументом большинство называет «скандал» в его религиозном смысле. Ничего более нелепого нельзя было придумать. И это не прошло незамеченным меньшинством, которое отметило и поддержку родителей, и информированность церкви о положении заявителя в течение многих лет, и ее терпимость в отношении этого положения, и отсутствие сведений о том, что заявитель преподавал религию не в соответствии с религиозными канонами.

 

Еще одно особое мнение

 

Вся эта дискуссия с права на семейную жизнь незаметно соскользнула на тему трудовых отношений. Остался, однако, без прямого ответа главный вопрос о безбрачии священников. Противоречит ли целибат ст. 8 Конвенции и вправе ли суд рассматривать этот вопрос по существу? На эти вопросы следует ответить положительно, поскольку безбрачие как ничем не обусловленная обязанность является прямым вмешательством в основные права человека.

Судьи могут написать не одно особое мнение, если речь идет о разных аспектах правовой позиции. Так сделали некоторые мои коллеги, так сделал и я, желая сконцентрироваться на этом главном вопросе и представить самые сильные аргументы в пользу заявителя, которые не подлежат сомнению.

Я напомнил о том, что право на семью является не только фундаментальным правом, но также естественным желанием каждого человека. Умаление этого права (полный запрет) не может быть оправдано каким-либо общественным интересом или религиозной автономией. Суд не может сравнивать приоритетность религиозной автономии и права на семью.

Кроме этого, я решил указать и на сам характер наказания, причину которого я увидел в тоталитарности религиозной доктрины. Я напомнил, что Конвенция защищает свободу вероисповедания, так что никто не может подвергаться преследованиям за свои религиозные убеждения. Но это не дает права религиозным организациям даже во имя автономии преследовать своих членов за реализацию своих основных прав человека. Если система Конвенции предназначена для борьбы с тоталитаризмом, то нет никаких причин, чтобы признавать законными проявления религиозного тоталитаризма.

Я также усилил эту идею демонстрацией страданий, которые претерпевают священники, и тем, как это негативно сказывается на других людях. В качестве «союзников» я выбрал великих писателей Виктора Гюго и Коллин Маккалоу, написавших бессмертные романы «Собор Парижской богоматери» и «Поющие в терновнике» на эту тему, чтобы продемонстрировать, что на протяжении веков целибат был известной и серьезной проблемой для тысяч священников, которые пострадали на всю жизнь, скрывая правду о своей семейной жизни от Католической церкви и опасаясь наказания. Кстати, Суд указал, что наказание не было суровым (спасибо, что не казнили), но должно ли это приниматься во внимание с учетом других проблем, многие из которых так и остались без ответа?

Удивляет «терпимость» государства в отношении целибата, которая продолжалась многие века, но после присоединения Испании к Конвенции по правам человека должна была прекратиться. Именно эта терпимость наводит на мысль о том, что это было скорее не вмешательство государства в частную жизнь в силу решающих полномочий церкви по назначению кандидатов на должности учителей, а неисполнение государством своего позитивного обязательства в отношении права на семейную жизнь пасторов — учителей религии и нравственности, чтобы в будущем нарушение целибата не могло явиться причиной прекращения контракта. Данное соображение совершенно меняет общую методологию принятия решения и судебного анализа. И это тема для большой статьи о различии и выборе между позитивным обязательством и вмешательством в основные права.

Я понимал, что моих аргументов, хотя они и сильные, не хватает, чтобы реально изменить ситуацию с целибатом. И тогда я сделал тактический ход, позволивший преодолеть мнение большинства. Обычно когда суд находит нарушение права, он может сделать прямое указание исполнительной власти устранить это нарушение. В данном деле у нас не было такой возможности: хотя перевес был минимальным, Католическая церковь не имела никакого формального основания для отмены целибата. Надо было найти убедительные аргументы не в юридической плоскости, не в формальном и сложном анализе, а в реальных социальных проблемах. Пришлось напомнить о главной проблеме — педофилии, широко распространенной среди священников практически по всему миру, и о том, что целибат косвенно является причиной педофильных скандалов. Эту проблему, как и прошения 6 тыс. священников об освобождении их от целибата, много лет (первые случаи отмечены начиная с середины 1980-х гг.) замалчивал и не решал Папа Римский Иоанн Павел II, очень уважаемый и очень популярный. Сейчас проблема педофилии стала настолько критичной, что Ватикану не только стало невозможно ее скрывать, но уже надо как-то активно реагировать с предложением конкретных мер, на что я и рассчитывал. И вот буквально через месяц после публикации постановления, в начале августа, было сообщено, что Папа Римский Франциск публично признал необходимость реформы правила о целибате, учитывая, что Библия не возлагает такого ограничения на священников. Впрочем, я уверен, что такое внимание вызвано не только проблемой педофилии, которая лежит на поверхности, а скорее общим глубоким пониманием Папой Римским Франциском тех проблем, которые я попытался кратко описать в настоящей статье.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code