РАЗВИТИЕ КОНВЕНЦИОННЫХ ПРАВ (Часть 3)

Продолжение

Часть 1   Часть 2   Часть 3   Часть 4

С целью снизить возможность конфликта толкований, а также усилить диалог Европейского суда с национальными судами «Группа мудрецов» (в которую входили авторитетные судьи, ученые, парламентарии, от России — В.Ф. Яковлев) в своем докладе Комитету министров Совета Европы в ноябре 2006 г. предложила учредить процедуру, согласно которой высшие национальные суды, прежде всего конституционные суды, могли бы направлять в Страсбург «запросы о консультативном заключении, касающиеся толкования Конвенции и Протоколов к ней, с тем чтобы способствовать диалогу судей и усилить «конституционную» роль Суда». Встреченная поначалу весьма прохладно, эта идея вновь обсуждалась на конференции в Измире (2011), и сейчас завершена работа по выработке Протокола N 16, в котором воплощена эта идея, а сам Протокол открыт для подписания. Правда, уже сейчас подобная перспектива получения запросов из 47 государств вызывает легкую панику у страсбургских судей, и так заваленных текущими делами. С другой стороны, вступление в силу такого факультативного (т.е. обязательного только для ратифицировавших его государств) Протокола позволит углубить диалог ЕСПЧ с высшими судами по вопросам имплементации положений Конвенции национальными судами.

Таким образом, европейский политический и юридический истеблишмент предпринимает усилия по гармонизации различных уровней европейской системы защиты прав человека. А в это время Суд в Страсбурге подбрасывает новые поленья в огонь…

В последние два десятилетия в практике ЕСПЧ возникла еще одна проблема, связанная с государственным суверенитетом: юрисдикция государств за пределами их границ. Постановление Суда по делу Лоизиду (Loizidou v. Turkey, 23 марта 1995 г.), а затем Постановление по межгосударственной жалобе «Кипр против Турции» (Cyprus v. Turkey [G.C.], 10 мая 2001 г.) открыли серию дел, в которых Суд установил так называемую экстратерриториальную юрисдикцию (extraterritorial jurisdiction) государств-ответчиков по отношению к заявителям и ответственность государств за действия их агентов (военнослужащих или «подчиненной администрации»): против Молдовы и России — дело «Илашку и другие против Молдовы и России» (Постановление Большой Палаты от 8 июля 2004 г.) и последующие дела «Иванцок и другие против Молдовы и России» (15 ноября 2011 г.), «Катан и другие против Молдовы и России» (19 октября 2012 г.), а также дела против Турции (Issa v. Turkey, 16 ноября 2004 г.; Ocalan v. Turkey [G.C.], 12 мая 2005 г.; Andreas Manitaras e.a. v. Turkey, 3 июня 2008 г.), Великобритании (Al-Saadoon and Mufthi v. UK, 2 марта 2010 г.; Al-Skeini e.a. v. UK [G.C.], 7 июля 2011 г.; Al-Jedda v. UK [G.C.], 7 июля 2011 г.), Франции (Medvedev et autres с. France [G.C.], 29 марта 2010 г.), Италии (Markovic et autres c. Italie [G.C.], 14 декабря 2006 г.; Hirsi Jamaa et autres c. Italie [G.C.], 23 февраля 2012 г.). В большинстве указанных дел «оккупирующая держава» (термин из международного гуманитарного права) была ответственна за нарушения прав человека на территориях, которые уже в силу их оккупации оказывались под контролем оккупирующих государств, а их население — под юрисдикцией этих государств в смысле, вкладываемом в это понятие ст. 1 Конвенции (дело Илашку, § 314). В других делах одного факта временного контроля властей государств-ответчиков над иностранными кораблями (дела «Медведев против Франции», «Хирси Джамаа против Италии») было достаточно, чтобы установить юрисдикцию этих государств над лицами, оказавшимися на кораблях, независимо от того, находились эти корабли или нет в пределах территориальных вод государств-ответчиков.

Такой подход Суда, — энергично оспариваемый как некоторыми судьями, так и комментаторами, — усилен его заключениями о том, что если государство осуществляет «эффективный контроль» над иностранной территорией, то оно несет ответственность не только за действия своих «агентов» на этой территории, но и за действия «подчиненной ему местной администрации» (см. дело «Кипр против Турции», § 77). Мнение судьи Петити в деле Лоизиду о том, что даже если государство ответственно за какие-либо действия своих агентов на иностранной территории, это не означает автоматически его юрисдикции над ней, осталось мнением меньшинства.

Напротив, в деле о бомбардировках самолетами под командованием НАТО белградского телевизионного центра в январе 1999 г., повлекших человеческие жертвы ( v. Belgium and 16 Other Contracting Parties [G.C.] (decision), 12 декабря 2001 г.), Суд предпочел остаться на позициях «территориальности»: «…Европейский суд придерживается мнения, что статья 1 Конвенции должна рассматриваться как отражающая это обычное, главным образом территориальное, понятие юрисдикции, в то время как иные основания юрисдикции являются исключительными и требующими особого обоснования при определенных обстоятельствах в каждом деле…» (, § 61). Правда, Суд разъяснил, какими могут быть исключительные обстоятельства для признания юрисдикции государства вне его территории, воспроизведя свои аргументы из дела «Кипр против Турции» <1>.

———————————

<1> Решение Большой Палаты Европейского суда по делу Банковича см.: Европейский суд по правам человека. Избранные постановления и решения 2001 года. М.: Юрид. лит., 2004. Т. 2. С. 521 — 543.

 

Оценку «исключительных обстоятельств» Суд берет на себя, как берет на себя и риск быть обвиненным в пристрастности своих выводов. Примером таких рискованных подходов служит дело «Катан и другие против Молдовы и России», в котором речь шла о конфликте молдавских школ в Приднестровье с властями, запретившими использовать латинский алфавит, на который перешла Молдова в 1990 г. Россия и Украина как государства-гаранты по договоренностям 1994 г. совместно с ОБСЕ предприняли усилия по урегулированию конфликта, что признали все стороны. В таких случаях Суд мог бы снять жалобу с рассмотрения ввиду восстановления прав заявителей, как это было, к слову, сделано по делам Шевановой и Нафтаиловой против Латвии (угроза высылки «неграждан» и в конечном счете предоставление временного вида на жительство). Однако Суд решил не сходить с колеи, проделанной уже в деле Илашку, и в итоге пришел к двум взаимоисключающим выводам:

«149. Европейский суд отмечает, что не имеется доказательств прямой причастности российских представителей к мерам, принятым против заявителей. Также не имеется доказательств российской причастности или одобрения языковой политики «ПМР» в целом. Действительно, за счет усилий российских посредников, действовавших совместно с посредниками из Украины и ОБСЕ, власти «ПМР» разрешили повторное открытие школы в качестве «иностранных учреждений частного образования»…

  1. Тем не менее Европейский суд установил, что Российская Федерация осуществляла эффективный контроль в отношении «ПМР» в данный период. С учетом этого вывода и в соответствии с прецедентной практикой Европейского суда не является необходимым устанавливать, осуществляла ли Россия подробный контроль политики и действий подчиненных местных администраций… В силу длящейся военной, экономической и политической поддержки «ПМР», которая иначе не могла бы сохраниться, Российская Федерация несет ответственность согласно Конвенции за нарушение прав заявителей на образование. Таким образом, Европейский суд находит, что имело место нарушение требований статьи 2 Протокола N 1 к Конвенции в отношении Российской Федерации» (Katan and Others v. Moldova and Russia [G.C.], 19 октября 2012 г., § 149, 150).

Как отмечал автор этих строк в своем особом мнении по данному делу, помимо ошибочного наложения «кипрской матрицы» на приднестровскую проблему и выборочного изложения фактов Судом двигало стремление избежать любой ценой «правового вакуума» в территориальном применении Конвенции. По этой прежде всего причине был притянут за уши тезис об «эффективном контроле» России над Приднепровской Молдавской Республикой и над всем, что там происходит. Таким образом, установление «фактической юрисдикции» выглядит со стороны Суда рискованным приемом.

Тенденция расширить ответственность европейских государств далеко за территориальными пределами действия Конвенции — во имя так называемого морального суверенитета, этой оборотной стороны «империализма прав человека» (выражение, взятое из особого мнения мальтийского судьи Д. Бопелло) — проявилась в двух указанных ранее Постановлениях 2011 г. против Великобритании о действиях британских военнослужащих в зоне их ответственности в Ираке.

Наконец, в недавнем деле против Македонии о содействии македонских властей задержанию агентами ЦРУ человека, подозреваемого в связях с террористами, и его тайной отправке в Афганистан Суд, помимо вполне обоснованного установления нарушения ст. 3 («Запрещение пыток») и ст. 5 («Право на свободу и личную неприкосновенность») Конвенции, прибег к педагогической сентенции о «праве знать правду» (droit la ): «…Суд желает также затронуть другой аспект неадекватного расследования в данном деле, а именно его воздействие на право знать правду, касающуюся обстоятельств дела. В этой связи Суд подчеркивает большое значение данного дела не только для заявителя и его семьи, но также для других жертв подобных преступлений и для широкой общественности, которые имеют право знать то, что произошло. Вопрос об «особых операциях» наполнил собой хроники всех изданий мира и вызвал проведение расследований многими международными, общественными и межправительственными организациями, в частности органами защиты прав человека Организации Объединенных Наций, Совета Европы и Европейского парламента. Последний выяснил, что некоторые затронутые расследованием государства совсем не были заинтересованы в том, чтобы высветить правду. Понятие государственной тайны часто поднималось на щит, чтобы препятствовать поиску правды… и этот же аргумент выдвигался американскими властями в рамках разбирательства в американских судах» (El-Masri v. the Former Yugoslav Republic of Macedonia [G.C.], 13 декабря 2012 г., § 191) <1>. Довольно жесткие формулировки содержатся в отмеченном ранее деле «Хирси Джамаа против Италии», где речь шла о насильственной отправке в Ливию сомалийских и эритрейских беженцев, приплывших к итальянским берегам. Таким образом, «суверенитет морали и права» все более настойчиво заявляет о себе в последних «знаковых» постановлениях Европейского суда.

———————————

<1> Несколько судей воспользовались случаем, чтобы развить идеи «права на правду» в правовом смысле в совпадающем мнении по этому делу.

 

Европейский суд неоднократно был обязан высказывать свои правовые позиции еще по одному аспекту государственного суверенитета — проблеме судебного суверенитета государств и их представительств в иностранных государствах. Так, в делах Fogarty v. UK ([G.C.], 21 ноября 2001 г.), Cudakv. Lituania ([G.C.], 23 марта 2010 г.), Sabeh ElLeil v. France ([G.C.], 29 июня 2011 г.) Суд подчеркнул, что, несмотря на тенденцию международного права ограничивать иммунитет государств в трудовых спорах, в отношении дипломатических представительств применяется другой подход: «Вопросы, касающиеся приема на работу персонала представительств и посольств, могут по своей природе затрагивать деликатные и конфиденциальные моменты, относящиеся inter alia, к дипломатической и организационной политике иностранного государства» (Fogarty, § 38). Таким образом, государства — участники Конвенции, предоставляя иммунитет другим государствам и их дипломатическим и консульским агентствам, не превысили «поля усмотрения», когда их суды отказали в рассмотрении исков, касающихся увольнения служащих этих учреждений, следовательно, не нарушили ст. 6 Конвенции.

Но Европейский суд не был бы судом по правам человека, если бы не сделал несколько важных исключений из правила. В деле «Чудак против Литвы», где речь шла об увольнении телефонистки посольства Польши в Вильнюсе, Суд сделал иное заключение. Согласно его логике «госпожа Чудак не представляла никакого исключения: она не была наделена особыми функциями, вытекающими из функций публичной власти, она не являлась дипломатическим или консульским агентом, не была она и гражданкой государства-работодателя, и, наконец, конфликт касался ее увольнения. Кроме того, из досье мадам Чудак не следует, что она выполняла функции, связанные с осуществлением польским государством своего суверенитета. Ни Верховный суд Литвы, ни власти государства-ответчика не смогли продемонстрировать, в чем функции заявительницы были объективно связаны с высшими интересами польского государства» (§ 74). Отказав в рассмотрении трудового спора простой литовской труженицы к своему работодателю — польскому посольству, национальные суды, по мнению ЕСПЧ, пошли по ложному пути предоставления иммунитета там, где это не было оправданно, следовательно, было нарушено священное право заявительницы на доступ к правосудию.

Кстати, о Литве. Вспоминается как бы «курьезное» дело Зылькова (Zylkov v. Russia, 21 июня 2011 г.). Гражданин России, военный пенсионер К.И. Зыльков, постоянно проживает в Вильнюсе (Литва); он обратился в отдел социального обеспечения при Посольстве Российской Федерации в Литовской Республике с заявлением о выплате ему наряду с пенсией детского пособия; получив письменный отказ, он обжаловал действия должностных лиц посольства в Пресненский суд г. Москвы по месту нахождения МИД РФ. Однако Пресненский суд вернул исковое заявление, мотивировав отказ в его принятии тем, что в соответствии с ч. 2 ст. 254 ГПК РФ заявление подается в суд по месту жительства заявителя или по месту нахождения органа государственной власти, действия которого обжалуются. Пресненский суд определил: «Возвратить Зылькову К.И. его заявление, предложив для решения данного спора обратиться в соответствующий суд г. Вильнюса республики Литвы» (сохранены орфография и терминология оригинала). Судебная коллегия по гражданским делам Мосгорсуда согласилась с определением Пресненского суда с той же мотивацией: гражданин России должен обжаловать действия российского посольства в литовском суде. Европейский суд встал на защиту суверенитета Российской Федерации и иммунитета его дипломатических представительств, напомнив о Венской конвенции о дипломатических сношениях (ст. 31 «Судебный иммунитет дипломатических агентов»), в вежливой форме не согласившись и с утверждением властей государства-ответчика, что посольство является самостоятельным юридическим лицом и вправе отвечать по своим обязательствам по месту своего нахождения. Суд подчеркнул, что ссылки на национальное законодательство при отказе в принятии иска к дипломатическому представительству за рубежом не имеют значения (is of no significance in the circumstances of the case — § 28). В итоге Суд счел нарушенным заложенное в ст. 6 Конвенции право доступа к правосудию.

А вот в деле Аль-Адсани (Al-Adsani v. UK, 21 ноября 2001 г.) Суду предстояло решить очень рискованную дилемму о большей юридической силе абсолютных прав человека (jus cogens) над государственным суверенитетом. «Консервативное» большинство — девять судей (к которым примкнул и автор) против восьми судей-активистов — не позволило перейти этот Рубикон с предсказуемыми последствиями.

Дело касалось отказа британских судов признать за заявителем, подданным Великобритании и Кувейта (подвергнувшимся в Кувейте пыткам и требовавшим от британского правосудия взыскать с Кувейта моральный ущерб), право обратить часть кувейтского имущества в Великобритании в счет выплаты ему компенсации. Британское правосудие мотивировало свой отказ иммунитетом кувейтского государства на территории Соединенного Королевства. Позиция же «активного меньшинства» Европейского суда, состоявшего из известных ученых-международников, заключалась в том, чтобы побудить Суд следовать за выводами Комиссии ООН по международному праву, которая отметила, что в некоторых делах национальные суды благосклонно отнеслись к идее, согласно которой государства не могут выдвигать аргумент о своем судебном иммунитете в случае, если ими были нарушены абсолютные права индивидов, составляющие jus cogens международного права, хотя в большинстве случаев национальные суды придерживались «традиционной правовой ориентации» и признавали иммунитет суверенных государств.

Хрупкое большинство Суда, избравшее позицию правового реализма, провело такую формулировку: «Даже если Суд и отмечает, что первейшая значимость запрета пыток приобретает все большее признание, он не считает, что в международном праве уже принята идея о том, что государства не могут претендовать на иммунитет в случае гражданских исков против них за акты пыток, которые совершались за пределами государства суда» (§ 66).

Словенский судья Б. Зупанчич, который присоединился к большинству, указал в своем совпадающем мнении, что его позиция продиктована рамками реализма, причем не по отношению к самому принципу иммунитета суверенных государств, а по практическим соображениям, в то время как его финский коллега М. Пелонпэ, к которому присоединился британский судья Н. Братца, сделал более развернутое заявление: «Если бы Суд пришел к выводу о том, что иммунитет входит в противоречие со статьей 6 Конвенции по причине ценности jus cogens запрета пыток, было бы трудно учитывать соображения этого свойства. Иными словами, для того, чтобы не противоречить самому себе, Суд должен был бы заявить, что запрет пыток выше по своему значению иммунитета, который распространяется на такое имущество иностранного государства, как банковские счета общего назначения, земельная собственность, которой пользуются его культурные институты, и другие учреждения государства за рубежом (включая, думается, и здания посольств) и т.д., только потому, что не было закреплено положение, что иммунитет от принудительного исполнения судебного постановления в отношении общественного имущества тоже входит в понятие jus cogens. Даже если с первого взгляда может показаться очень «прогрессивным» предоставить абсолютный приоритет запрету на пытки, более глубокий анализ склоняет к выводу о том, что такая позиция рисковала бы обернуться «пирровой победой». Международное сотрудничество, включая сотрудничество в области искоренения такого ужасного явления, как пытки, предполагает, что сохраняются некоторые элементы, обеспечивающие правовые рамки международных отношений. Принципы в сфере иммунитета государств входят в эти правовые рамки, и, на мой взгляд, международному сотрудничеству больше способствует сохранение этих рамок такими, какими они существуют, нежели какие-либо изменения в них». И заканчивает: «…когда Суд поднимает ключевые вопросы общего международного права, он должен проявлять большую осторожность, прежде чем взять на себя роль первопроходца». Вспоминаются слова сэра Роберта Дженнингса, который высказал свою озабоченность тенденцией, когда некоторые суды считают себя отличными от других, как некие маленькие империи, которые должны разрастись как можно больше <1>. Как видно, дискуссии в Европейском суде нередко приводят к довольно четкому размежеванию позиций «реалистов» и «активистов».

———————————

<1> См.: Sir Robert Jennings. The Proliferation of Adjudicatory Bodies: Dangers and Possible Answers // Implications of International Adjudicatory Bodies for Dispute Resolution. ASIL BULLETIN: Educational Resources on International Law. 1995. N 9. P. 6.

 

Но вернемся к делам категории «рутинные», в которых также просматриваются проблемы иммунитета иностранных государств, где этот иммунитет теряет свой абсолютный характер, в частности, в сфере классических гражданских исков. Страсбургский суд неоднократно подтверждал эту позицию (см., например: Wallishauser v. Austria, 17 июля 2012 г.). Время от времени Суд посылает предупреждения против толкования государственного иммунитета как «абсолютную франшизу» от любых преследований по гражданскому праву. В недавнем Постановлении по жалобе из России (Oleynikov v. Russia, 14 марта 2013 г.), в которой речь шла об отказе Хабаровского краевого суда рассмотреть иск Олейникова к торговому представительству КНДР по факту отказа последнего вернуть долг в 1500 долл. США, при этом указанный суд выдвигал в качестве мотивации наличие у торгового представительства судебного иммунитета, Европейский суд указал, что Хабаровский краевой суд не провел различия между осуществлением суверенитета в публичной сфере и обычной операцией займа средств на текущие расходы. Суд пришел к выводу, что отказ в принятии к рассмотрению гражданского иска был непропорциональной мерой и нарушил право заявителя на доступ к правосудию.

Таким образом, у Европейского суда весьма неоднозначная позиция в отношении толкования как принципа территориальной юрисдикции государств, так и юрисдикционного иммунитета государств. Вместе с тем благодаря большому числу прецедентов, созданных Судом, можно уже выделить некоторые тенденции, о которых говорилось выше.

Наш анализ был бы неполным, если бы мы обошли вниманием сюжет, который, что называется, на слуху и будоражит умы юристов — от студентов до судей Конституционного Суда РФ. Я имею в виду отражение соотношения европейского конвенционного и национального конституционного права в свете дела Маркина. Но вначале несколько «подходов издалека».

В практике Европейского суда давно утвердился принцип «диалога судей». Речь идет как о многочисленных встречах, семинарах с участием национальных судей и судей ЕСПЧ, так и о заочном диалоге путем обмена идеями, учета правовых позиций друг друга в сложных правовых ситуациях.

Так, судьи Конституционного Суда РФ высказываются в своих публикациях о соотношении национального, прежде всего конституционного, права и права европейского <1>. Помимо несомненной научной ценности этих публикаций они, в частности, помогают уяснить логику восприятия правовых позиций Европейского суда судьями, призванными давать толкование международных обязательств Российской Федерации. Например, В.Д. Зорькин отмечает: «…ЕСПЧ, как никто другой, заинтересован в расширении диапазона доступных гражданам процедур для защиты их прав на национальном уровне. Поэтому приближение национальных процедур к критериям, закрепленным Конвенцией, увеличивает шансы на признание таких процедур эффективными внутригосударственными средствами правовой защиты» <2>.

———————————

<1> См., например: Зорькин В.Д. Современный мир, право и Конституция. М.: Норма, 2010 (гл. 8 «Современный миропорядок и Россия»); Он же. Право в условиях глобальных перемен. М.: Норма, 2013 (гл. VII «Правовой вектор современного миропорядка»; гл. VIII «Судьба права»); Он же. Россия и Европейский суд по правам человека: взаимодействие внутригосударственного и межгосударственного правосудия; Витрук Н.В. Практика Конституционного Суда Российской Федерации в контексте действия Конвенции «О защите прав человека и основных свобод» // Российское правосудие. 2006. N 3; Витрук Н.В. Конституционное правосудие в России. М.: Городец-издат, 2001 (гл. 5 «Решения Конституционного Суда в контексте действия международного права»); Бондарь Н.В. Конвенционная юрисдикция Европейского суда по правам человека в соотношении с компетенцией Конституционного Суда РФ // Журнал Российского права. 2006. N 6; Тиунов О.И. Решения Конституционного Суда РФ и международное право // Российская юстиция. 2001. N 10; Арановский К.В. Условия согласования практики международного и конституционного правосудия // Журнал конституционного правосудия. 2013. N 3.

<2> Зорькин В.Д. Россия и Европейский суд по правам человека: взаимодействие внутригосударственного и межгосударственного правосудия. С. 11.

 

Следует отметить, что верный своей политике «диалога судей» Европейский суд при рассмотрении дел учитывает (хотя и не связан ими) не только положения национального законодательства с точки зрения их соответствия положениям Европейской конвенции в толковании Суда, но и прецедентное право национальных судов, прежде всего правовые позиции конституционных судов. Так, согласно сведениям Управления международных связей, изучения и обобщения зарубежной практики конституционного контроля Конституционного Суда РФ, Европейский суд в 1999 — 2011 гг. ссылался на правовые позиции Конституционного Суда РФ практически в каждом шестом постановлении (в 195 из 1213) по существу и в каждом десятом (в 102 из 1026) решении о приемлемости, причем, как правило, в «штучных», т.е. не в «клоновых» (повторяющихся), делах, в которых рассматриваются важные вопросы права, ставшие предметом рассмотрения Европейского суда <1>. В свою очередь Конституционный Суд РФ также активно ссылается на постановления ЕСПЧ <2>.

———————————

<1> Правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации в постановлениях и решениях Европейского суда по правам человека // Зарубежная практика конституционного контроля. 2012. Вып. 183.

<2> См.: Бурков А.Л. Конституционный Суд Российской Федерации и прецедентная практика Европейского суда по правам человека // Права человека. Практика Европейского суда по правам человека. 2009. N 3; Коротеев К. Место Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод в аргументации решений Конституционного Суда РФ: от переезда в Санкт-Петербург до дела Константина Маркина // Сравнительное конституционное обозрение. 2013. N 4.

 

«Диалог судей» не мешает Европейскому суду «просвечивать» на предмет соответствия положениям Конвенции, прежде всего ст. 6, процедуры рассмотрения дел в национальных конституционных судах к большому неудовольствию хранителей «конституционного патриотизма». По этой причине следует остановиться подробнее на этом аспекте взаимоотношений европейской и национальных юрисдикций.

Вплоть до 1990-х гг. вопрос об оценке Европейским судом процедуры в органах конституционного правосудия на предмет ее соответствия критериям ст. 6 Конвенции («Право на справедливое судебное разбирательство») оставался открытым. Однако Европейский суд счел, что поскольку ст. 6 охватывает любые споры о гражданских правах и обязанностях или предъявления гражданину любого уголовного обвинения и поскольку каждый имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона, то конституционное правосудие, касающееся конкретных дел, подпадает под гарантии ст. 6 (Kraska c. Suisse, 19 апреля 1993 г., § 26; Pauger v. Austria, 28 мая 1997 г., § 46; Pierre-Bloch c. France, 21 октября 1997 г., § 48; Krcmar e.a. c. , 3 марта 2000 г., § 36; Klein v. Germany, 27 июля 2000 г., § 26; Jankovic v. Croatia (dec.), 12 октября 2000 г.; Trickovic v. Slovenia, 12 июня 2001 г., § 36 — 41; Diaz Aparicio c. Espagne, 11 октября 2001 г.) <1>. При этом не имеет значения, идет речь о преюдициальном запросе (Ruiz-Mateos c. Espagne, 23 июня 1993 г., § 35 — 38; Pammel and Probstmeier v. Germany, 1 июля 1997 г., § 48 — 58) или о рассмотрении вопроса о конституционности судебных актов (Becker v. Germany, 26 сентября 2002 г.; Soto Sanchez c. Espagne, 25 ноября 2003 г.). Так, в деле Руиз-Матеос власти Испании, ссылаясь на специфический статус Конституционного трибунала Испании (знаменитая процедура конституционной защиты — Recurco de Amparo), настаивали на неприменимости ст. 6 к данной процедуре, а вступившие третьими сторонами в дело Германия и Португалия подстраховывались от европейского вмешательства в процедуры конституционного правосудия, имея в виду, конечно, прежде всего свои страны. Тем не менее ЕСПЧ заключил: «Действительно, процедуры конституционного правосудия имеют собственные характерные черты, которые учитывают специфический характер применяемых норм и важность принимаемых решений для существующей правовой системы; они позволяют также одному органу выносить решения, касающиеся большого числа дел и имеющие большое число объектов регулирования. Тем не менее может случиться, как в данном деле, что рассматриваемый закон непосредственно затрагивает ограниченное число лиц. Если в подобных случаях вопрос о конституционности закона передан в Конституционный трибунал в рамках процедуры, касающейся гражданских прав и в которой стороной выступает определенный круг лиц, в принципе требуется гарантировать им свободный доступ к замечаниям другой стороны и реальную возможность комментировать их» (§ 63). Поскольку заявитель Руиз-Матеос был лишен возможности возразить на замечания прокурора, то Европейский суд нашел нарушение принципа равенства сторон в процессе и, следовательно, ст. 6.

———————————

<1> См. подробнее: Вопросы национального конституционного судопроизводства в решениях Европейского суда по правам человека (1968 — 1998 годов) // Зарубежная практика конституционного контроля. 1999. Вып. 39.

 

В ряде дел против Хорватии ( and Others v. Croatia, 7 февраля 2003 г.; v. Croatia, 9 августа 2003 г., и др.), Германии (Voggenzeiter v. Germany, 8 января 2004 г.) он также нашел нарушения ст. 6, в частности из-за длительных сроков рассмотрения дел (6 лет, 11 месяцев, 11 дней в указанной жалобе против Германии) в конституционных судах.

Напротив, в решении по делу «Рошка против России» (Roshka v. Russia (dec.), 6 ноября 2003 г.), в котором нотариус Николай Рошка жаловался на то, что его лично не уведомили о рассмотрении Конституционным Судом РФ закона о нотариате (а он был одним из 2057 частных нотариусов — заявителей), Европейский суд пришел к заключению о неприемлемости жалобы. Суд напомнил, что разбирательство в Конституционном Суде РФ в принципе не исключается из сферы действия ст. 6 Конвенции, если исход разбирательства имеет решающее значение для определения «гражданских прав и обязанностей» заявителя. Однако характер рассматриваемого дела и большое число заявителей не придают в данном случае гарантиям ст. 6 абсолютного характера. Суд решил:

«От Суда, однако, не требуется в настоящем деле решать, применима ли статья 6 Конвенции к рассматриваемому разбирательству. Даже если предположить, что статья 6 применима, жалоба заявителя является неприемлемой по следующим основаниям.

Суд напоминает, что применительно к уголовному судопроизводству право обвиняемого присутствовать в слушании дела по уголовному обвинению является основополагающим для справедливости разбирательства (см. Постановление по делу «Экбатани против Швеции» (Ekbatani v. Sweden) от 26 мая 1988 года, Series А N 134, § 25). Присутствие сторон в гражданском споре не имеет, однако, такого же значения. Как следует из судебной практики по Конвенции, право лично присутствовать в разбирательстве гражданского дела как таковое не гарантируется при условии, что стороны в таком разбирательстве представлены адвокатами, но право на справедливое судебное разбирательство может подразумевать, для определенных категорий дел или определенных совокупностей обстоятельств, право присутствовать лично, в частности в тех делах, где индивидуальный характер или образ жизни заинтересованной стороны имеет непосредственное значение для формирования мнения суда (см. решение Комиссии по жалобе X. против Швеции (X. v. Sweden) от 30 июня 1959 года…).

В настоящем деле Конституционный Суд провел публичное слушание.

Предметом рассмотрения (Конституционного) Суда была конституционность законодательства о государственных фондах. Суд разрешил этот вопрос, ссылаясь только на Конституцию и оспариваемое законодательство, осуществив тем самым его абстрактный контроль. Интересы заявителя, как и других обратившихся лиц, должны были затрагиваться оспариваемым законодательством, но это условие касалось допустимости жалоб и не имело отношения к разбирательству в Конституционном Суде, который не рассматривал фактические обстоятельства конкретных ситуаций заявителей. Таким образом, юрисдикция (Конституционного) Суда в данном деле была ограничена вопросами права и не распространялась на вопросы факта.

Заявитель был одним из 2057 нотариусов страны, оспоривших это законодательство в Конституционном Суде, чьи обращения, соединенные Судом, были рассмотрены в одном слушании. Один из нотариусов, а именно президент Московской городской нотариальной палаты, фактически участвовал в слушании. Можно предположить, что он представлял интересы всех нотариусов, подавших обращения.

Из утверждений заявителя не вытекает, что он обращался в Конституционный Суд, чтобы получить право участвовать в слушании. Кроме того, не было препятствий для представления им доводов и доказательств в письменной форме. Суд не убежден, что личное присутствие заявителя было необходимым для формирования мнения Конституционного Суда.

Суд отмечает, что заявитель мог узнать о слушании из объявлений, которые Конституционный Суд размещает в своем здании и публикует в средствах массовой информации.

Принимая во внимание природу рассматриваемого разбирательства, количество лиц, преследующих одни и те же интересы, чьи обращения были соединены (Конституционным) Судом и рассмотрены в одном слушании, их представительство в слушании, отсутствие необходимости личного присутствия заявителя и уведомление публики о слушании, Суд не может установить, что неуведомление Конституционным Судом лично заявителя о слушании, лишив тем самым его возможности лично присутствовать, нарушило гарантии статьи 6 § 1 Конвенции».

Примечательно, что в Европейский суд приходят и жалобы, суть вопросов которых уже была предметом постановлений и определений Конституционного Суда РФ <1>. По нашим подсчетам, за 2003 — 2013 гг. было рассмотрено около 20 подобных жалоб.

———————————

<1> См.: Российское конституционное судопроизводство как предмет европейской жалобы (2003 — 2007 годы) // Зарубежная практика конституционного контроля. 2007. Вып. 120. С. 16 — 18.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code