РАЗВИТИЕ КОНВЕНЦИОННЫХ ПРАВ (Часть 2)

Продолжение

Часть 1   Часть 2   Часть 3   Часть 4

Дискуссия эта на самом деле не нова. Уже у истоков создания единой Европы столкнулись концепции «федералистов», отстаивавших идею «глобальной федерации», в которой растворяется суверенитет государств, и «юнионистов», выступавших за проект Европы как союза суверенных государств. В конце концов их примирили угроза с Запада — колонизация со стороны Америки и угроза с Востока — сталинизация режимов через мощные компартии. Но тем не менее против учреждения Европейского суда с обязательной юрисдикцией для стран — участников Европейской конвенции выступили такие государства, как Дания, Греция, Нидерланды, Норвегия, Соединенное Королевство, Турция, Швеция. В качестве компромисса была предложена идея Суда с «факультативной юрисдикцией» (т.е. юрисдикцией, признаваемой или не признаваемой государствами <1>), а органом урегулирования конфликтов граждан с государствами становилась Комиссия, и то при условии, что государства признавали право на индивидуальную жалобу <2>.

———————————

<1> Так, Франция признала обязательную юрисдикцию 2 октября 1981 г. с приходом к власти Ф. Миттерана, Турция — в январе 1990 г. Только вступление в силу 1 ноября 1998 г. Протокола N 11 к Конвенции положило конец этому «хотению-нехотению» государств.

<2> Франция признала это право 3 мая 1974 г. (жест нового президента В. Жискар д’Эстена), Греция — 29 ноября 1985 г., Турция — в январе 1987 г. О перипетиях дипломатического торга вокруг принятия Европейской конвенции и учреждения Европейского суда см.: Дженис М., Кей Р., Брэдли Э. Европейское право в области прав человека. Практика и комментарии / Пер. с англ. М.: Права человека, 1997.

 

И тем не менее общим доминирующим «трендом» послевоенной Европы стало признание универсальности прав человека. Прежде всего следует помнить о том, что принятие после Второй мировой войны большого массива правовых актов по правам человека, прежде всего Всеобщей декларации прав человека 1948 г., произвело настоящую революцию в правовом бытии человека, сделав его впервые в истории существом универсальным. Человеческая личность больше не была замкнута исключительно правовыми рамками «своего» государства. Человек, образно говоря, разрывает цепи государства, как раньше в доисторические времена он разрывал цепи общины, рода, племени, — его правовое бытие приобрело мировое измерение. Права человека становились глобальным мерилом права. С.С. Алексеев писал по этому поводу в своей книге «Восхождение к праву», что «в современных условиях неотъемлемые права человека по своей юридической силе не только не уступают в современных демократических государствах установлениям национальных законов всех рангов, но и в принципе имеют по отношению к ним приоритетное юридическое действие» <1>. Другой известный у нас юрист, бывший канцлер Европейского суда М. де Сальвиа, писал уже применительно к европейской системе защиты прав человека: «Общая гарантия прав и свобод основана в Европе на распределении компетенций между двумя уровнями суверенитета: национальным уровнем, на котором осуществляется исходный суверенитет государств, объединенных в Совет Европы, и наднациональным уровнем, в виде системы контроля, созданного Европейской конвенцией по правам человека, где укоренился суверенитет морали и права» <2>.

———————————

<1> Алексеев С.С. Восхождение к праву. Поиски и решения. М.: Норма, 2001. С. 645.

<2> De Salvia M. et principe de : faut-il encore (et toujours) la marge ? // Protection des droits de l’homme: la perspective . la de Rolv Ryssdal. , 1998. P. 373.

 

Оба этих уровня не являются независимыми друг от друга, более того, они взаимно дополняют друг друга. В любом случае даже в сфере защиты прав человека наднациональный уровень не может быть автономным, ибо он осуществляет свои цели лишь во взаимодействии с национальной правозащитной системой, на которую он должен опираться, если преследует цель достижения эффективных гарантий прав и свобод, закрепленных в Европейской конвенции. В этом диалектическом взаимодействии и состоит смысл принципа субсидиарности: система наднационального контроля является дополнительной (субсидиарной) по отношению к национальной. Это, кстати, вытекает и из смысла ст. 1 Конвенции: «Высокие Договаривающиеся Стороны обеспечивают каждому, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в разделе 1 настоящей Конвенции». Можно спорить о понятии юрисдикции, особенно о его территориальном аспекте, но ясно, что в указанной норме речь идет об ответственности государства как такового, и Суд не обязан конкретизировать, какой именно орган публичной власти — муниципалитет или целое государство — несет ответственность за нарушение Конвенции (Lingens v. Austria, 8 июля 1986 г., § 46). Образно говоря, на государстве лежит «ответственность за результат», а вот выбор средств достижения результата Конвенция отдает на усмотрение государства. Контрольный механизм Конвенции в лице Европейского суда (при вынесении решения или постановления) и Комитета Министров Совета Европы (на стадии исполнения постановления) касается «лишь» соответствия этих средств требованиям Конвенции. Суд вполне четко выразил свою позицию: «Суд не может игнорировать фактические и правовые обстоятельства, существующие в данной стране, которая, как подписавшая договор сторона, является ответчиком в конкретном споре. Он не может также присвоить роль наделенной соответствующими полномочиями национальной власти, ибо в таком случае была бы сведена на нет установленная Конвенцией субсидиарная функция международного механизма коллективного принуждения. Национальные власти свободны в выборе правовых мер, которые они считают целесообразными в предусмотренных Конвенцией рамках. Суд рассмотрит лишь соответствие этих правовых мер требованиям Конвенции« (Belgian linguistic cases, 23 июля 1968 г., § 10). Только в самом конце правозащитной цепочки, если национальные судебные процедуры не смогли обеспечить соответствующую правовую защиту, будет задействован международный орган — Европейский суд по правам человека, обязательность юрисдикции которого признают все государства — участники Конвенции. Отсюда и традиционное требование к приемлемости любой жалобы: исчерпать все доступные и эффективные внутригосударственные средства восстановления или исправления нарушенных прав (анализ критериев доступности и эффективности средств защиты — отдельная тема).

Уже в цитировавшемся выше одном из ранних дел об использовании языков в системе образования Бельгии Суд выделил две стороны субсидиарности в контексте Конвенции — практическую и теоретическую. В практическом плане Суд подчеркнул, что он не может быть апелляционным (и добавим от себя — кассационным, надзорным) судом, он не может повторно рассматривать дела, как это происходит в национальной судебной системе (так называемое правило четвертой инстанции), он не может так же детально, как национальные инстанции, изучать фактические обстоятельства дела. При этом Суд тем не менее напоминает, что чем серьезнее выдвигаемые заявителем обвинения в нарушении его прав и свобод, тем основательнее должна быть фактическая база (см.: Pedersen and Baadsgaard v. Denmark [G.C.], § 68, ECHR 2004-XI). Лишь в исключительных случаях явного несоответствия установленных национальным судом фактов предъявленным заявителем доказательствам Суд может отойти от этого правила (см.: v. Turkey, § 283, ECHR 2001-VII; Klaas v. Germany, 22 сентября 1993 г., § 29, 30). Аналогичным образом Суд избегает поднимать относящиеся к компетенции национальных судов правовые вопросы (например, толкование материального и процессуального законодательства), хотя и учитывает их. Так, говоря о различных концепциях требований морали в европейских странах, Суд в деле Хандисайд (запрет распространения в английских школах «красной книжки» о сексе) четко заявил о своей позиции: «Ввиду их прямого и постоянного контакта с активным населением своих стран государственные органы в принципе находятся в лучшей позиции, чем международный судья, чтобы высказывать свое мнение о точном смысле этих требований [морали], равно как о «необходимости» каких-либо «ограничений» или «санкций», имеющих целью обеспечить эти требования» (Handyside v. UK, 7 декабря 1976 г., § 48).

Суд также неоднократно подтверждал, что его возможности оценки национального законодательства ограничены: «Компетенция Суда по оценке соблюдения внутреннего законодательства ограничена. В первую очередь именно национальные власти должны толковать и применять это законодательство» (Chappel v. UK, 30 марта 1989 г., § 54). В более раннем Постановлении Суд уточнил, что толковать и применять национальное законодательство должны «прежде всего национальные власти, в частности суды» («it being in the first place for the national authorities, notably the courts, to interpret and apply that law») (Barthold v. Germany, 25 марта 1985 г., § 48). Более того, в случае неясности положений национального закона, применимого в конкретном деле, Суд не дает своего толкования: «Суд подтверждает, что в его задачу не входит подменять собой местные суды. Проблему толкования внутреннего законодательства в первую очередь решают национальные власти, прежде всего суды. Роль Суда ограничивается проверкой того, является ли такое толкование совместимым с Конвенцией« (Lisica v. Croatia, 25 мая 2010 г., § 52; см. также: Miragall Escolano and Others v. Spain, 25 января 2000 г., § 33 — 39).

Напротив, в толковании содержания положений самой Европейской конвенции Суд применяет принцип автономности. «Согласно этому принципу, — разъясняет М. де Сальвиа, — гарантированные права и свободы необходимо понимать в самостоятельном значении, проистекающем из содержания ЕСПЧ, их нельзя просто выводить из национального права» <1>. Говоря более прямолинейно, применяя положения Конвенции с позиций общего права, Суд не связывает себя положениями национального законодательства, в противном случае он оказался бы в плену юридических определений, весьма различных в отдельных правовых системах. Так, в деле «Прокопович против России» Суд определил, что понятие «жилье» в смысле ст. 8 Конвенции является автономным понятием и включает в себя жилище, в котором гражданин не только зарегистрирован, но и в котором он фактически проживает. «Жилище — это автономная концепция, которая не зависит от классификации в национальном праве», — заключил Суд со ссылкой на свои многочисленные прецеденты (Prokopovich v. Russia, 18 ноября 2004 г., § 36).

———————————

<1> Де Сальвиа М. Европейская конвенция по правам человека / Пер. с итал. СПб.: Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004. С. 68.

 

Второй аспект действия принципа субсидиарности скорее теоретический. Поскольку права и свободы, гарантированные Конвенцией, являются детищем демократического общества, понятия демократии и верховенства закона являются взаимосвязанными в толковании Конвенции. По логике прецедентов Суда избранные в демократическом порядке власти государств — участников Конвенции наделены соответствующей легитимностью, что требует от международного суда, каковым является Европейский суд, некоторого самоограничения (self-restraint) при оценке того, является ли вмешательство в осуществление защищаемых Конвенцией прав и свобод «необходимым в демократическом обществе» и дающим государству некое «поле оценки» (margin of appreciation). Но при этом любые формы такого вмешательства должны, во-первых, быть предусмотрены законом, а не являться произвольным усмотрением должностных лиц, а во-вторых, преследовать легитимную цель (например, соблюдение баланса частного и общего интереса). Понятно, что пределы такой оценки не являются бесконечными и не могут выходить за рамки демократического процесса. Оценивая разумность ограничения в общих интересах использования собственности при проведении арендной реформы в Великобритании, Суд четко определил, что «естественно, поле оценки, предоставляемое законодателю для осуществления социальной и экономической политики, должно быть широким и… отражать представления законодателя о том, в чем заключается общественный интерес, при условии, что эти представления не являются явно безосновательными» (James and Others v. UK, 21 февраля 1986 г., § 46).

Доктрине «поля оценки» (или «свободы усмотрения» в вольном переводе) посвящена большая литература, как критическая, так и апологетическая <1>. При этом следует четко представлять, что ее применение недопустимо в отношении так называемых абсолютных прав — права на жизнь (ст. 2), права не подвергаться пыткам (ст. 3), права не быть принужденным к подневольному, рабскому труду (ст. 4) <2>. Другой проблемой является рост числа участников Конвенции до 47 государств, что нарушило в целом благостную картину, существовавшую до присоединения к Конвенции с середины 80-х гг. прошлого века большого числа стран Центральной и Восточной Европы, где «поле оценки» нередко расценивалось как своеобразная индульгенция от разного рода нарушений, которые удобно списывать на «тяжелое наследие тоталитаризма» и на незавершенность правовых реформ, что поощряло объективно практику так называемых двойных стандартов. Суд поспешил напомнить о тесте на пропорциональность, который должен пройти при его применении принцип «поля оценки» (см., в частности: Stankova v. Slovakia, 9 октября 2007 г.; v. Croatia, 22 октября 2009 г.).

———————————

<1> См. специальный выпуск: The Doctrine of the Margin of Appreciation under the European Convention on Human Rights: Its Legitimacy in Theory and Application in Practice // Human Rights Law Journal. 1998. N 19; Yourow H.C. The Margin of Appreciation Doctrine in the Dynamics of European Human Rights Jurisprudence. La Haye; Boston; London, 1996; The Margin of Appreciation: Interpretation and Discretion under the European Convention on Human Rights. Strasbourg: Council of Europe, 2000.

<2> См.: Callewaert J. Is There a Margin of Appreciation in the Application of Articles 2, 3 and 4 of the Convention? // Human Rights Law Journal. 1998. N 19. P. 6 — 9.

 

Разумеется, субсидиарность может быть продуктивной лишь тогда, когда соответствующее положение Конвенции доступно судьям и используется во внутригосударственном праве. Ни Совет Европы, ни тем более Европейский суд никогда и ни на кого не возлагали строгих обязательств по инкорпорации Конвенции в национальное право, хотя в деле «Ирландия против Соединенного Королевства» отмечалось, что инкорпорация во внутригосударственное право такого международного договора, как Европейская конвенция, — наиболее действенное и эффективное средство для ее обеспечения (Ireland v. the United Kingdom, 18 января 1978 г., § 239).

Однако было бы непростительным благодушием не видеть теоретических и практических проблем реализации принципа субсидиарности как в национальных правовых системах, так и со стороны Европейского суда. В России с принятием Конституции 1993 г. и записи ч. 4 ст. 15 сразу завязалась дискуссия о взаимодействии международного и национального права <1>. «Патриарх» отечественной теории международного права Е.Т. Усенко, как и полагается патриарху, стоит на страже чистоты понятий: по его мнению, «в силу суверенитета государства на его территории может действовать только его воля. Суверенитет государства в принципе исключает возможность действия в пределах его территории государственной воли других государств, в том числе согласованной воли, заключенной в норме международного права» <2>. Для того чтобы норма международного права приобрела юридическую силу в пределах действия национального права, она должна приобрести силу национально-правовой нормы после издания соответствующего национально-правового акта (так называемая трансформация). Что касается положений ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, то в ней, по мнению уважаемого профессора, смешиваются разнопорядковые категории — нормы как правила поведения и международные договоры, являющиеся источником права: «Подобное смешение вообще антинаучно, в особенности же в аспекте содержащейся в этой фразе отсылки к системе права, ибо система права и система его источников хотя и взаимосвязанные, но все же самостоятельные явления» <3>. Возможно, следует согласиться с мнением Е.Т. Усенко, что постулат английского и американского права о том, что «международное право есть часть права страны», сформулирован более удачно.

———————————

<1> До зарубежных читателей эту дискуссию донес судья Международного суда в Гааге В.С. Верещетин: Vereshchetin V.S. New Constitutions and the Old Problem of the Relationship Between International Law and National Law // European Journal of International Law. 1996. Vol. 7. N 1. P. 29 — 42. Среди отечественных публикаций отметим: Занина М.А. Коллизии норм национального права и Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод // Российская юстиция. 2005. N 11. С. 58 — 60.

<2> Усенко Е.Т. Указ. соч. С. 13.

<3> Усенко Е.Т. Указ. соч. С. 14.

 

О том, что толкование принципа субсидиарности стало излюбленной темой «суверенистов», говорят конфликты, регулярно вспыхивающие между Европейским судом и ревнителями суверенитета в странах Западной Европы. Так, Федеральный конституционный суд ФРГ озаботился вопросом о том, обладает ли постановление Европейского суда такой юридической силой, которая отменяла бы окончательные и вступившие в законную силу постановления германских судов, а Высший суд земли Наумбург сформулировал правовую позицию, согласно которой постановление ЕСПЧ связывает только Федеративную Республику Германия как субъект международного права, но не ее суды, ответственные за отправление правосудия, которые согласно ст. 97.1 Основного закона являются независимыми. Короче говоря, мнение ЕСПЧ в любом случае остается для национальных судов «необязательным суждением», не влияющим на законную силу обжалуемого решения <1>.

———————————

<1> О перипетиях этого противостояния см.: Пыриков Е.Г. Федеральный конституционный суд Федеративной Республики Германия о юридической силе и исполнении в Германии постановлений Европейского суда по правам человека // Российское правосудие. 2007. N 2.

 

Европейский суд сам нанес болезненный удар по принципу субсидиарности, приступив с 2004 г. к вынесению так называемых пилотных постановлений, в которых выявлялись системные, структурные проблемы, вызвавшие «повторяющиеся нарушения» и в которых государства-ответчики обязывались Судом в сжатые сроки принять соответствующие законодательные акты, исправляющие это нарушение. Ранее на такие меры общего характера указывал Комитет министров Совета Европы, благополучно переложивший на Суд эту задачу, — типичный образец бюрократического «творчества»… <1>. «Парад идей» открыло Постановление по делу Broniowski v. Poland ([G.C.], 22 июня 2004 г., ECHR 2004-V); затем последовали другие, в том числе Burdov (N 2) v. Russia (15 января 2009 г.); Y.N. Ivanov v. Ukraine (15 октября 2009 г.); Olaru v. Moldova (28 июля 2009 г.). В деле Броневского Суд отметил «функциональные сбои в правовом порядке Польши» как «фактор, отягчающий ответственность государства по Конвенции» и «угрозу эффективности созданного Конвенцией механизма». Такая мотивировка придала постановлению черты постановления «конституционного свойства», а намеченный в деле Броневского подход стал очевидным отступлением от принципа субсидиарности.

———————————

<1> См.: Ковлер А.И. Новые тенденции в практике Европейского суда по правам человека: «пилотные постановления» о «структурных проблемах» // Права человека. Практика Европейского суда по правам человека. 2006. N 5.

 

Следя за всеми хитросплетениями правовой мысли в подобных дискуссиях, следует помнить, что изначальным смыслом создания международной системы защиты прав человека был и (хочется надеяться) остается приоритет прав человека над интересами государства. Не случайно термин «субсидиарность» пришел в правовой обиход из обихода церковного, где он означал «вспомоществование» тогда, когда, казалось бы, утрачена последняя надежда. Как справедливо отмечает Н.Н. Липкина, «Конвенция призвана закрепить дополнительные гарантии прав и свобод, которые имеют особое значение в тех случаях, когда государство не обеспечило права и свободы надлежащим образом самостоятельно. Также дополнительные гарантии действуют как в процессе закрепления государством внутригосударственных гарантий прав и свобод их реализации им, так и в процессе защиты государством нарушенных прав и свобод» <1>.

———————————

<1> Липкина Н.Н. Взаимодействие Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. и внутригосударственного права государств-участников в контексте принципа субсидиарности // Правовая политика и правовая жизнь. 2014. N 1. С. 14.

 

Парадоксально, но факт: именно через принцип субсидиарности и доктрину «поля усмотрения» повели крупные государства во главе с Великобританией, накопившей немало обид на Европейский суд, наступление на «судейский активизм», а говоря откровенно, на компетенцию Европейского суда, принципы его деятельности, закрепленные как в Конвенции, так и в прецедентной практике.

Особое раздражение у властей государств-участников вызывают упомянутые выше «пилотные постановления», ибо в них Суд вскрывает глубинные («системные», «структурные») проблемы национальных правовых систем. Отношение государств к ним неоднозначное: с одной стороны, это подталкивает их к разрешению давно назревших проблем, по которым Суд осаждают заявители из этих стран, с другой — там, где Суд проявил явный «активизм» и затронул проблему, по которой в обществе нет консенсуса, возникает резкое неприятие таких постановлений, затрагивающих, по мнению властей, сферы, которые при подписании и ратификации Конвенции не обсуждались. Так произошло с проблемой лишения всех избирательных прав осужденных, находящихся в заключении в Великобритании, Австрии, России (мы еще вернемся к этому вопросу).

В арсенале Суда имеется еще один методологический принцип — принцип эволюционного толкования Конвенции: «Конвенция является живым инструментом и может толковаться в свете текущей жизни» (Tyrer v. UK, 25 апреля 1978 г., § 31). Как объяснял юрисконсульт Суда В. Берже в своей пояснительной записке, «в силу этого принципа позиция Суда в отношении того или иного права, гарантируемого Конвенцией, может изменяться с течением времени, лет и десятилетий, таким образом, что вопрос, ранее оставляемый в поле полной дискреции государства, может быть рассмотрен самим Судом» <1>. Совершенно очевидно, что применение этого принципа рискует войти в противоречие с общим правилом толкования международных договоров (к коим относится и Европейская конвенция), установленным ст. 31 Венской конвенции о праве международных договоров (1969).

———————————

<1> Cour des droits de l’homme. Suivi d’interlaken. Principe de . Note du jurisconsulte (doc. 3158598). 2010. P. 5.

 

Многие государства и специалисты довольно критично отзываются и о так называемом судейском активизме, призывая Суд придерживаться чаще принципа судейского самоограничения (judicial self-restraint) <1>. Это касается, в частности, не только оценки вопросов фактов и права, но и пересмотра некоторых фактов и событий истории, ведущих к неверным либо сомнительным правовым оценкам <2>.

———————————

<1> См.: Delzangles B. Activisme et Autolimitation de la Cour des droits de l’homme. Paris, 2009.

<2> Помимо особого мнения автора по делу Илашку см.: Kovler A. La Cour devant l’Histoire, l’Histoire devant la Cour ou comment la Cour «juge» l’histoire // La conscience ds droits. en l’honneur de J.-P. Costa. Paris, 2011. P. 337 — 352 (Суд перед Историей, История перед Судом, или как Европейский суд «судит» историю // Сборник в честь Ж.-П. Коста. Париж, 2011. С. 337 — 352); Он же. После Кононова // Права человека. Практика Европейского суда по правам человека. 2010. N 9; см. также подборку особых мнений автора: Международное правосудие. 2013. N 1.

 

Конечно, эта функция новаторского толкования положений Конвенции, составленной в 1950 г., придает Суду определенные функции нормотворчества. Но эти функции рискуют превысить пределы компетенции Суда, которыми его наделили Высокие Договаривающиеся Стороны, хотя некоторые комментаторы с энтузиазмом оценивают такую ситуацию: «Это создание (в оригинале — production) новых промежуточных принципов является выражением важных нормосозидающих полномочий (pouvoirs) Ограсбургского суда. Эти полномочия, зарезервированные раньше только за государствами-участниками как основа их прав, позволяют принимать во внимание требования общественного мнения в сфере, которой в определенной мере ранее пренебрегали, — в сфере институциональной. Все эти функции, у которых одна общая характеристика в их оправданности, являются классическими и ограниченными функциями; они не превышают правовых рамок Конвенции» <1>.

———————————

<1> Boumghar M. Une approche de la notion de principe dans le de la Convention des droits de l’homme. Paris, 2010. P. 356.

 

«Энтузиазм» многих государств-участников в отношении «эволютивного толкования» Судом Конвенции после серии их конфликтов с Судом более чем умеренный. Свидетельство тому — три прошедшие одна за другой межправительственные конференции в Интерлакене (2010), Измире (2011) и Брайтоне (2012). Заключительный документ конференции в Интерлакене содержит такие рекомендации Суду:

«9. Конференция, учитывая разделение ответственности между государствами-членами и Судом, призывает Суд:

а) избегать пересмотра вопросов фактов и права, которые были исследованы и решены национальными органами, — в соответствии с прецедентным правом Суда, согласно которому он не является судом четвертой инстанции;

в) применять единообразно и жестко критерии приемлемости и собственной компетенции и полностью учитывать свою субсидиарную роль в толковании и применении Конвенции«.

Два года спустя Брайтонская декларация (20 апреля 2012 г.) «забивает гвоздь» еще глубже:

«11. Из прецедентной практики Суда ясно следует, что государства-участники в том, как они применяют и реализуют положения Конвенции, пользуются свободой собственного усмотрения, зависящей от обстоятельств конкретного дела и от прав и свобод, о которых идет речь. Это отражает субсидиарный характер конвенционного механизма защиты прав человека по отношению к защите прав человека на национальном уровне и свидетельствует о том, что национальные органы власти в принципе находятся в лучшем положении, чем международный суд, с точки зрения оценки местных потребностей и условий. В конвенционной системе защиты прав человека эта свобода собственного усмотрения государств подлежит контролю. В этом отношении роль Суда заключается в том, чтобы определять, отвечают ли решения, принятые национальными органами власти, требованиям Конвенции, должным образом учитывая при этом свободу собственного усмотрения государства».

Фронда государств по отношению к Европейскому суду имела практические последствия — проект Протокола N 15, предусматривающий закрепление в преамбуле Конвенции принципа субсидиарности и доктрины поля усмотрения государств-участников:

«…считая, что Высокие Договаривающиеся Стороны, в соответствии с принципом субсидиарности, несут непосредственную ответственность за обеспечение прав и свобод, определенных настоящей Конвенцией и Протоколами к ней, и, неся эту ответственность, пользуются полем усмотрения, предметом надзорной юрисдикции Европейского суда по правам человека, определенной настоящей Конвенцией…».

После того как Комитет министров Совета Европы принял проект Протокола N 15, он открыт для подписания 24 июня 2013 г. в Страсбурге. Принятие этой поправки позволит, как надеются многие государства, установить качественно новые отношения между суверенными государствами и Судом, обладающим в свою очередь уникальной легитимностью. Во всяком случае, наличие консенсуса между 47 государствами — членами Совета Европы по этой формулировке позволит снизить определенное напряжение между Судом и рядом государств, ревностно оберегающих свой суверенитет.

Пришло время приглушить конфликты другого рода, возникшие между Европейским судом и рядом конституционных судов Европы, когда вновь на первый план вышла проблема защиты суверенитета. «Европейский контроль», возложенный на Суд, исключает, что он связан решениями национальных судов, даже если это конституционный суд. Очевидно, что существует возможность конфликтов толкования между Судом и высшими национальными судами — и эти конфликты время от времени проявляются. Логика же Суда достаточно жесткая, судя по ее выражению бывшим юрисконсультом Суда В. Берже: «…иерархия норм, так, как она понимается и выстраивается в каждом государстве в его внутреннем правовом порядке, уходит в тень и склоняется перед преимуществом европейской нормы» <1>. В словах юрисконсульта Суда отразился давний конфликт, тлеющий с того времени, когда в «историческом» Постановлении Open Door and Dublin Well Woman v. Ireland (29 октября 1992 г.) Суд подчеркнул высшую силу конвенционного права над национальным конституционным правом в такой сверхчувствительной для Ирландии сфере, как запрет абортов. В аналогичном смысле Суд неоднократно высказывался и в адрес верховных судов, что, естественно, автоматически повышало градус напряжения между государствами, чьи высшие суды получали «неуд», и Страсбургом. Само собой разумеется, флаг суверенного государства поднимался в таких обстоятельствах выше звездно-голубого европейского флага.

———————————

<1> Berger V. Les Cours constitutionnelles et la Cour des droits de l’homme // Les Nouveaux Cahiers du Conseil Constitutionnel. Paris, 2011. N 3. Русскую версию см.: Берже В. Конституционные суды и Европейский суд по правам человека // Права человека. Практика Европейского суда по правам человека. 2012. N 2. С. 32 — 38.

 

Проблеме конфликта толкований (и не только) между Судом и европейскими конституционными судами посвящено уже несколько фундаментальных работ <1>, авторы которых глубоко анализируют природу этих конфликтов, выделяя такие проблемы, как отсутствие общеевропейского консенсуса по многим ключевым понятиям Конвенции; разное толкование суверенитета и становящихся все более глобальными процессами правовой и политической интеграции; наконец, отсутствие подлинного «диалога судей» — тема, на которой в последние годы делает акцент Европейский суд.

———————————

<1> См. среди прочих: Szymczak D. La Convention des droits de l’homme et le juge constitutionnel national. Bruxelles, 2007.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code