Постановление ЕСПЧ от 25.07.2013 по делу Ходорковского М.Б. и Лебедева П.Л. (Часть 7)

Продолжение.

1. КОНФИДЕНЦИАЛЬНОСТЬ КОНТАКТОВ АДВОКАТА И КЛИЕНТА

 

  1. Заявители жаловались на то, что их конфиденциальные контакты со своими адвокатами были серьезно нарушены. Они ссылались на подпункт «c» пункт 3 статьи 6 Конвенции, который предусматривает:

«3. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:

…c) защищать себя лично или через посредство выбранного им самим защитника или, при недостатке у него средств для оплаты услуг защитника, пользоваться услугами назначенного ему защитника бесплатно, когда того требуют интересы правосудия».

 

  1. Доводы сторон

 

(a) Доводы властей Российской Федерации

 

  1. Власти Российской Федерации утверждали, что заявители пользовались всеми правами, которые гарантировались заключенным законом. Во время предварительной стадии права заявителей на свидания с защитниками не ограничивались. Так, например, во время нахождения в следственном изоляторе второй заявитель имел 505 свиданий со своими адвокатами. Что касается обысков в офисах А. Дреля и личных обысков адвокатов О. Артюховой, Е. Бару и Ю. Шмидта, они были законными и необходимыми.
  2. Власти Российской Федерации подчеркнули, что заявители содержались под стражей, поэтому их свидания с адвокатами неизбежно проходили в специфических условиях следственного изолятора. Как утверждают власти Российской Федерации, вся корреспонденция заключенных подвергалась «цензуре». Исключение из этого правила составляли письма в определенные государственные органы и в Европейский Суд. Все предложения и обращения заключенного к его адвокату должны проходить вначале через тюремную администрацию, у которой были три дня на ознакомление с ними и направление адресату. Эти правила были направлены на «предотвращение поступления запрещенных предметов на территорию учреждения» и потому соответствовали подпункту «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Кроме того, поскольку заявители подозревались в совершении преступлений организованной группой, данные меры были направлены на предотвращение оказания ими давления на свидетелей и совершения новых преступлений.
  3. Что касается предполагаемого изъятия адвокатских конфиденциальных материалов должностными лицами изолятора, власти Российской Федерации признали, что в некоторых случаях вещи адвокатов действительно осматривались и запрещенные предметы изымались. В других случаях адвокатские документы изымались без осмотра вещей. Документы изымались у адвокатов заявителей в соответствии со статьями 16, 18 и 34 Закона о содержании под стражей, пунктом 27 Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов, а также статьями 19.12, 27.1 и 27.10 КоАП РФ.
  4. Власти Российской Федерации прокомментировали записку, изъятую 11 ноября 2003 г. у О. Артюховой, адвоката первого заявителя. Власти Российской Федерации утверждали, что «на основании фактической информации, имевшей значение для дела, и в целях воспрепятствования (защите) в причинении ущерба расследованию путем фальсификации доказательств, что могло вредить установлению истины, было решено изъять записку у О. Артюховой». Власти Российской Федерации также подчеркнули, что согласно пункту 27 <1> Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов (Приказ Министерства юстиции Российской Федерации от 12 мая 2000 г. N 148) адвокатам запрещено принимать у заключенных «письма частного характера». В настоящем деле было изъято не частное письмо, а записка, содержавшая указания о совершении незаконных действий. Эта записка содержала план действий защиты. Она описывала, как оказывать давление на следственные органы и администрацию следственного изолятора. В частности, в ней упоминалась голодовка. Кроме того, в записке содержались следующие указания адвокатам первого заявителя: «проработать вопрос со свидетелями», «по поводу участия в РТТ Лебедев должен дать отрицательный ответ», «проработать вопрос о получении денег за консультации», «получить показания от [свидетелей защиты] об отсутствии умысла и что Лебедев не давал указаний, советов по методам инвестиционной и налоговой деятельности». Иными словами, в данной записке первый заявитель пытался склонить свидетелей к даче ложных показаний, получить ложные доказательства и вступить в сговор со вторым заявителем, а также стремился сохранить контроль над более чем 100 свидетелями защиты, являвшимися бывшими сотрудниками «ЮКОСа».

———————————

<1> Как видно из § 394 настоящего Постановления, указанный пункт такого правила не содержит (примеч. переводчика).

 

  1. Что касается обыска Е. Бару, власти Российской Федерации утверждали следующее. Согласно проверке, проведенной компетентными органами в 2010 году, 4 декабря 2003 г. второй заявитель встретился с одним из своих адвокатов, Е. Бару. Тюремные надзиратели, которые наблюдали за свиданием, заметили, что второй заявитель в нарушение пункта 4 статьи 18 Закона о содержании под стражей передал Е. Бару рукописный текст, который не входил в состав процессуальных документов. Адвокат порвал его на части и спрятал обрывки в карман брюк. В конце свидания сотрудник изолятора Н. уведомил Е. Бару, что все письменные жалобы и ходатайства должны быть вначале осмотрены администрацией изолятора, а затем направлены [ему] в течение трех дней. Адвокату было предложено выдать все запрещенные предметы, но он отказался. При таких обстоятельствах и в соответствии с пунктом 6 статьи 34 Закона о содержании под стражей тюремные сотрудники имели основания полагать, что Е. Бару проносит запрещенные предметы, они обыскали его одежду и обнаружили обрывки записки, написанной заявителем. Эти обрывки были изъяты. Как следует из данной записки, второй заявитель давал Е. Бару указания, как воспрепятствовать расследованию.
  2. 11 марта 2004 г. сотрудники изолятора изъяли рукописный текст у Ю. Шмидта, который собирался покинуть тюрьму после встречи с первым заявителем. Записи на листе были сделаны не рукой Ю. Шмидта, поэтому должностные лица изолятора имели достаточные основания полагать, что Ю. Шмидт пытался пронести запрещенный предмет — «частное письмо». Он не подвергался личному обыску. Изъятие документа было законным в силу статей 16, 18 и 34 Закона о содержании под стражей и Приказа N 148, поскольку это был «запрещенный предмет». Изъятие также было законным в силу статей 19.12, 27.1 и 27.10 КоАП РФ. 19 мая 2005 г. Преображенский суд г. Москвы признал решение законным.
  3. Что касается комнат свиданий, в которых заявители общались со своими адвокатами, власти Российской Федерации утверждали, что предположения заявителей о прослушивании были необоснованными. Условия в данных комнатах отвечали требованиям статьи 18 Закона о содержании под стражей. В связи с тем, что дело было очень объемным, администрация изолятора выделила заявителям несколько комнат для свиданий, оборудованных сейфами для хранения материалов дела, чтобы облегчить задачи защиты. Должностные лица изолятора могли видеть, что происходит в комнате для свиданий, но не могли слышать разговоров там. Власти Российской Федерации сослались на протокол допроса второго заявителя, согласно которому на вопрос о том, имел ли он возможность конфиденциальной консультации с его адвокатами, он ответил: «Не всегда, но, как правило, да». Поскольку в целом второй заявитель был настроен весьма критически по отношению к следственным органам, данный ответ свидетельствовал, что он был в основном удовлетворен степенью конфиденциальности своего общения с адвокатами.
  4. После начала судебного разбирательства заявители имели неограниченное право свиданий со своими адвокатами. Суд даже направил письмо администрации изолятора, наведя справки относительно свиданий между вторым заявителем и его адвокатами. Это свидетельствует, что суд не игнорировал ходатайства защитников по поводу встреч с клиентами. Защитники могли общаться со своими клиентами устно во время перерывов в судебных заседаниях. Первоначально суд отводил один день в неделю для свиданий между заявителями и их адвокатами. Позднее этот порядок был изменен, однако при необходимости суд разрешал короткие перерывы и даже откладывал разбирательство до следующего дня. Защитники заявителей не возражали против установившегося порядка.
  5. Утверждение заявителей о том, что они не могли получать документы от своих адвокатов, было неверным. Заявители не были отделены от адвокатов перегородкой во время свиданий в изоляторе. Что касается обмена документами в зале судебных заседаний, начальник конвоя уведомил защиту, что заявители имеют право использовать свои записи, показывать их защите и передавать документы. Согласно закону обмен предметами и документами между защитниками и обвиняемыми оставался под надзором следователей и суда, чтобы исключить сговор. В соответствии с частью второй статьи 275 УПК РФ заявители имели право использовать записи, которые должны показываться председательствующему судье по его требованию. Председательствующая судья разъяснила защите, что все переданные документы должны быть вначале показаны ей для осмотра, на что Г. Падва, один из адвокатов первого заявителя, ответил: «Конечно, обязательно». Судье требовалось проверить записи, передаваемые от заявителей адвокатам, чтобы решить, имеют ли они отношение к уголовному разбирательству, и чтобы воспрепятствовать передаче заявителями личных писем и сходных документов, не имеющих отношения к делу. Судья не возражала против контактов между заявителями и адвокатами во время перерывов и даже в процессе заседания (если это не создавало проблем для нормального хода слушания), но настаивала на осмотре передаваемых между ними документов. Г. Падва согласился на эту меру и сказал: «Я распечатаю [эти документы и записи] и покажу их вам». Второй заявитель сообщил судье, что не всегда нуждается в передаче документов адвокатам, но ему, по крайней мере, требуется прочитать их или чтобы ему их прочитали. В итоге порядок осмотра материалов был установлен с участием защитников. Власти Российской Федерации заключили, что существующий порядок был согласован с защитниками и не вызывал возражений.
  6. Правило предварительного осмотра документов, передаваемых между заявителями и их адвокатами, было введено по требованию конвойной службы для облегчения их задачи, состоявшей в поддержании порядка в зале судебных заседаний. Это правило не охватывало устное общение, которое было ограничено только в пределах, требуемых для соблюдения правил содержания под стражей. Что касается расстояния между заявителем и его адвокатами, которое предположительно не допускало их конфиденциального общения, суд отказался рассматривать данный вопрос, поскольку он не относился к компетенции суда.
  7. Власти Российской Федерации настаивали на том, что А. Дрель не допрашивался в ходе предварительного следствия ни в качестве свидетеля, ни как-либо иначе. Если бы это случилось, А. Дрель имел бы подтверждающий документ, например, копию повестки. Однако заявители не предоставили Европейскому Суду какого-либо документа в поддержку этого утверждения.
  8. Власти Российской Федерации подтвердили, что в июле и августе 2005 года И. Хруновой действительно было отказано в доступе к первому заявителю. Однако вопреки утверждению заявителя И. Хрунова не являлась его адвокатом. Согласно статьям 62 и 72 УПК РФ должностное лицо, ответственное за уголовное дело (следователь или судья), должны подтвердить участие адвоката в деле. Однако 15 августа 2005 г. И. Хрунова не имела статуса юридического представителя заявителя в разбирательстве, поэтому ей не было разрешено встретиться с ним. 23 августа 2005 г., после получения подтверждения ее статуса из Мещанского районного суда г. Москвы, ей было разрешено встретиться с заявителем. 15 и 21 сентября 2005 г. адвокаты заявителя А. Мкртычев, А. Дрель и Г. Падва не могли посетить заявителя, потому что в эти даты камера заявителя была закрыта на карантин по причине заболевания одного из его сокамерников. Информация о карантине была направлена в прокуратуру и суд и размещена в приемной администрации изолятора.

 

(b) Доводы заявителей

 

  1. Заявители жаловались на то, что на протяжении разбирательства власти постоянно нарушали конфиденциальность контактов адвоката и клиента.
  2. Так, А. Дрель, один из адвокатов заявителей, был вызван в Генеральную прокуратуру для допроса в качестве свидетеля по делу второго заявителя, по крайней мере, дважды — 17 и 25 октября 2003 г., но отказался явиться со ссылкой на свой профессиональный статус.
  3. Заявители также жаловались на обыск в офисе А. Дреля 9 октября 2003 г. Обыск был явно незаконным. Этот обыск проводился по постановлению Генеральной прокуратуры, а не судьи, как того требует Закон об адвокатуре. В ходе обыска следователи изъяли и позднее приобщили к материалам уголовного дела в качестве доказательств документы, составляющие адвокатские дела ряда различных клиентов. Эти документы были впоследствии широко использованы следователями. Дела были помечены как содержащие адвокатские записи в отношении защиты второго заявителя, и роль А. Дреля по делу была хорошо известна Генеральной прокуратуре и следователям. В Мещанском районном суде г. Москвы было неоспоримо установлено, что ряд документов изъят непосредственно у А. Дреля, защитника по уголовному делу, незадолго до задержания второго заявителя 25 октября 2003 г. Они касались налоговых дел первого заявителя и консультации, данной ему в связи с ведением в это время дела против второго заявителя, который к этому моменту уже содержался под стражей более трех месяцев. Поскольку имя первого заявителя упоминалось в обвинениях против второго заявителя — и обвинения, впоследствии выдвинутые против них, были почти идентичными, — А. Дрель по просьбе первого заявителя сформулировал позицию защиты в случае выдвижения против него идентичных обвинений. Таким образом, в результате обыска прокуратура знала вероятную стратегию защиты первого заявителя до выдвижения против него обвинений.
  4. Заявители также жаловались на меры безопасности в отношении их контактов с адвокатами, особенно в отношении обмена документами и записями. Все документы, передаваемые между заявителями и их адвокатами, контролировались администрацией следственного изолятора. Заявителям разрешалось передавать документы своим адвокатам и получать документы от них, только если такие документы проверялись тюремными властями в отсутствие заявителей и в отсутствие их адвокатов. Заявители представили подробные показания по поводу осмотров одного из адвокатов первого заявителя А. Мкртычева. Кроме того, заявители утверждали, что встречи между каждым из них и соответствующими адвокатами всегда происходили в одних и тех же комнатах свиданий, оборудованных средствами прослушивания.
  5. Что касается обысков адвокатов заявителей, заявители отметили, что власти Российской Федерации не отрицали, что подобные инциденты имели место. Обыск О. Артюховой был незаконным и составлял явное нарушение тайны контактов адвоката и клиента. Протокол обыска О. Артюховой указывает, что обыск проводился в соответствии с пунктом 6 статьи 34 Закона о содержании под стражей. Согласно этому положению обыск может быть проведен, только если имеются достаточные основания подозревать лицо в попытке проноса запрещенных предметов, веществ или продуктов. В протоколе обыска О. Артюховой указывалось, что дежурный сотрудник увидел, что «адвокат и обвиняемый неоднократно передавали друг другу блокноты с какими-то записями, периодически делая заметки». Таким образом, отсутствовали правовые основания для проведения обыска О. Артюховой, поскольку отсутствовали данные о том, что сотрудник наблюдал попытку передачи запрещенных предметов, веществ и продуктов питания.
  6. Относительно изъятия документов у Ю. Шмидта власти Российской Федерации утверждали, что документы были изъяты в соответствии со статьями 16, 18 и 34 Закона о содержании под стражей, пунктом 27 Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов, а также статьями 19.12, 27.1 и 27.10 КоАП РФ. Однако обыск и последующее изъятие документов у Ю. Шмидта имели место, когда он уходил из изолятора, и, следовательно, нельзя утверждать, что меры были направлены на воспрепятствование проносу туда запрещенных предметов. Заявители отметили, что вследствие обыска Министерство юстиции Российской Федерации потребовало возбуждения дисциплинарного производства о лишении статуса адвоката Ю. Шмидта. Адвокатская палата г. Санкт-Петербурга впоследствии освободила Ю. Шмидта от дисциплинарной ответственности и решила, что он имел право пронести документ в следственный изолятор и из него и что на этот документ распространялась адвокатская тайна.
  7. На слушаниях Мещанский районный суд г. Москвы предлагал адвокатам заявителей стоять в одном метре от клетки, в которой содержались заявители. Вооруженные охранники постоянно находились между заявителями и их адвокатами, когда они пытались общаться через прутья клетки. Суд отказался вмешаться, несмотря на свою главенствующую роль согласно УПК РФ в обеспечении справедливости разбирательства. Вместе с тем заявители не проявляли склонность к насилию. Они никогда не пытались бежать. Трудно представить, какова могла быть возможная цель такого ограничения, за исключением обеспечения слышимости их разговоров. На ключевой стадии судебного разбирательства (когда защита заявителей представляла доказательства) суд отменил перерывы по средам, которые составляли главную возможность контактов заявителей и их адвокатов. Защита несколько раз жаловалась в Мещанский районный суд г. Москвы на неспособность конфиденциально обсуждать вопросы в зале судебного заседания. Суд первой инстанции отказался изменить данный порядок, ограничившись указанием на то, что защита может обсуждать вопросы конфиденциально во время перерывов. Районный суд пришел к выводу о том, что требование о нахождении защитников в одном метре от заявителей в клетке «не имеет никакого отношения к делу». Защита затронула эти вопросы в кассационной жалобе, но Московский городской суд даже не рассматривал этот аспект жалобы в своем определении.
  8. Все записи, передаваемые между заявителями и адвокатами, вначале должны были осматриваться судом, что полностью отменяло тайну контактов адвоката с клиентом. Власти Российской Федерации пытались оправдать ограничение прав заявителей, утверждая, что «суд не мог разрешить передачу частных записок или другой корреспонденции подобного рода». Власти Российской Федерации не предполагали, что это ограничение было основано на каком-либо положении внутригосударственного законодательства. Насколько известно адвокатам заявителей из собственного опыта, данный процесс был единственным, в котором председательствующим судьей выдвигалось такое требование.
  9. Что касается предполагаемых препятствий для свиданий заявителей со своими адвокатами на кассационной стадии, первый заявитель утверждал, что власти Российской Федерации не комментировали неоднократный отказ в свиданиях О. Михайловой или отказ в доступе В. Прохорову и Г. Падве. Что касается И. Хруновой и О. Михайловой, они обе были уполномочены первым заявителем представлять его интересы в уголовном разбирательстве, а также по делу заявителя в Европейском Суде. Ссылка властей Российской Федерации на статьи 62 и 72 УПК РФ являлась ошибочной. Данные положения относятся к участию адвоката в судебном разбирательстве и не регулируют право адвоката на свидания со своим клиентом. Статья 18 Закона о содержании под стражей содержит применимое законодательство по поводу доступа к адвокату и предусматривает, что заключенный имеет право на свидания с адвокатом «без ограничения их количества или длительности». Кроме того, статья 18 Закона о содержании под стражей прямо предусматривает, что «свидания предоставляются защитнику по предъявлении удостоверения адвоката и ордера. Истребование у адвоката иных документов запрещается». Во внутригосударственном законодательстве отсутствует требование о том, чтобы суд первой инстанции «уполномочивал» адвоката, прежде чем разрешить ему доступ к клиенту, который уже уполномочил этого адвоката представлять его во время разбирательства. Требование должностных лиц о том, чтобы адвокаты заявителя были уполномочены судом первой инстанции до разрешения на свидания с первым заявителем, было особенностью данного дела и являлось незаконным.
  10. Что касается периода, в который заявители не могли встречаться со своими защитниками в связи с карантинными ограничениями, заявители отмечали, что власти Российской Федерации не объяснили, почему 15 сентября 2005 г. один и тот же инфекционный заключенный был помещен последовательно в камеру первого заявителя, а затем в камеру второго заявителя. Срок карантина в отсутствие объяснений и в контексте неоднократных попыток затруднить доступ к адвокатам показывал, что власти пытались воспрепятствовать контактам заявителей к их адвокатам на критической стадии перед рассмотрением жалобы.
  11. Власти Российской Федерации ошибочно сослались в своем ответе на утверждение о том, что во время консультаций в следственном изоляторе заявители и их адвокаты были разделены перегородкой, тогда как в действительности эта жалоба относилась к лишению свободы первого заявителя в исправительной колонии г. Краснокаменска после осуждения. Именно там контакты первого заявителя с его адвокатами разрешались только в комнате, в которой он был отделен от адвокатов перегородкой, которая проходила от стены до стены и от пола до потолка.

 

  1. Мнение Европейского Суда

 

  1. Европейский Суд принимает к сведению жалобу первого заявителя по поводу условий, в которых он должен был общаться со своими адвокатами в исправительной колонии г. Краснокаменска. Европейский Суд отмечает, что жалоба первого заявителя в соответствии с подпунктом «с» пункта 3 статьи 6 Конвенции на предполагаемое нарушение конфиденциальности контактов адвоката и клиента касается уголовного разбирательства против него. Чтобы решить, был ли соблюден подпункт «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции, Европейскому Суду не требуется знать, что происходило после этого разбирательства, то есть после определения Московского городского суда от 22 сентября 2005 г. Таким образом, данный аспект дела не имеет отношения к жалобе первого заявителя на нарушение статьи 6 Конвенции. Европейский Суд рассмотрит только те ограничения письменных и устных контактов между заявителями и их адвокатами, которые затрагивают период предварительного следствия и судебного разбирательства.
  2. Европейский Суд также отмечает, что заявители жаловались не на то, что юридическая помощь не была им доступна в принципе, а на то, что государство вмешалось в конфиденциальность их контактов с адвокатами и, следовательно, мешало эффективной юридической помощи.

 

(a) Общие принципы

 

  1. Европейский Суд напоминает, что уважение конфиденциальности контактов адвоката и клиента весьма важно в контексте пункта 1 и подпункта «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции (см. с необходимыми изменениями Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сахновский против Российской Федерации» (Sakhnovskiy v. Russia) от 2 ноября 2010 г., жалоба N 21272/03 <1>, § 97). Право обвиняемого на общение со своим адвокатом за пределами слышимости третьего лица является частью базовых требований к справедливому разбирательству. Если адвокат не может совещаться со своим клиентом и получать от него конфиденциальные инструкции без такого наблюдения, «его помощь теряет значительную часть полезности, в то время как Конвенция предназначена для того, чтобы гарантировать практические и эффективные права» (см. Постановление Европейского Суда по делу «S. против Швейцарии» (S. v. Switzerland) от 28 ноября 1991 г., § 48, Series A, N 220). Любое вмешательство в привилегированный материал и тем более использование такого материала против обвиняемого в разбирательстве должно быть исключительным, оправданным неотложной необходимостью и всегда будет подвергаться строжайшей проверке со стороны Европейского Суда (см. Постановление по делу Ходорковского N 1, § 198).

———————————

<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» N 9/2011.

 

  1. Государство может регулировать условия, в которых адвокат встречается со своим клиентом, содержащимся под стражей. Во-первых, «имеются неизбежные ограничения по времени и месту для встреч с защитником лица, находящегося под стражей» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Орлов против Российской Федерации» (Orlov v. Russia) от 21 июня 2011 г., жалоба N 29652/04 <2>, § 106). Во-вторых, возможны правомерные ограничения, связанные с угрозами безопасности, которые исходят от обвиняемого. Наличие «угрозы безопасности» может следовать из природы обвинений против него, уголовного дела заключенного, его поведения во время разбирательства и так далее. Так, Европейский Суд допускал некоторые ограничения контактов адвоката и клиента в делах о терроризме и организованной преступности (см. для сравнения, например, Постановление Европейского Суда по делу «Эрдем против Германии» (Erdem v. Germany), жалоба N 38321/97, §§ 65 и последующие, ECHR 2001-VII (извлечения), и Постановление Европейского Суда по делу «Истратий и другие против Молдавии» (Istratii and Others v. Moldova) от 27 марта 2007 г., жалобы N 8721/05, 8705/05 и 8742/05, §§ 97 и последующие).

———————————

<2> Там же. N 1/2013.

 

  1. Что касается обысков в адвокатском офисе и письменных коммуникаций между адвокатом и его клиентом, такие ситуации более часто анализируются Европейским Судом в соответствии со статьей 8 Конвенции. Однако вмешательство в профессиональную тайну адвоката затрагивает не только его права согласно статье 8 Конвенции, оно также может препятствовать эффективной юридической помощи клиенту и, следовательно, должно рассматриваться Европейским Судом в соответствии с пунктом 1 и подпунктом «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции, если затронуты интересы клиента (см. Постановление Европейского Суда по делу «Нимиц против Германии» (Niemietz v. Germany) от 16 декабря 1992 г., § 37, Series A, N 251-B). Европейский Суд ссылается в этом отношении на свои выводы в деле «Кемпбелл против Соединенного Королевства» (Campbell v. United Kingdom), Постановление Европейского Суда от 25 марта 1992 г., §§ 46 — 48, Series A, N 233), где он указал, что «явно отвечает общему интересу, чтобы лицо, которое желало консультироваться с адвокатом, имело такую возможность в условиях, способствующих полному и беспрепятственному обсуждению. Именно по этой причине отношения адвоката с клиентом в принципе являются привилегированными».

 

(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

 

(i) Конфиденциальность контактов адвоката и клиента на предварительной стадии

 

  1. По словам заявителей, вмешательство правоохранительных органов в тайну коммуникаций заявителей принимало различные формы.

 

(альфа) Вызов А. Дреля для допроса

 

  1. Во-первых, заявители жаловались на вызовы, направленные Генеральной прокуратурой А. Дрелю, одному из адвокатов заявителей (см. § 75 настоящего Постановления). Европейский Суд признает, что данные вызовы могли оказывать сдерживающее влияние на группу защитников заявителей, но даже если они были незаконными, А. Дрель отказался давать показания, и отказ не повлек никаких санкций против него. Отсюда следует, что при конкретных обстоятельствах настоящего дела конфиденциальность контактов адвоката и клиента не была нарушена в части этого эпизода.

 

(бета) Обыск офиса А. Дреля и изъятие его документов

 

  1. Во-вторых, должен быть проанализирован эпизод в соответствии с подпунктом «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции, который касается обыска офиса А. Дреля (см. § 71 настоящего Постановления). Европейский Суд подчеркивает, что юристы не обладают иммунитетом от обысков, изъятия, прослушивания и так далее (см. в контексте статьи 8 Конвенции Решение Комиссии по правам человека по делу «Мулдерс против Нидерландов» (Mulders v. Netherlands) от 6 апреля 1995 г., жалоба N 23231/94, и Решение Комиссии по правам человека по делу «B.R. против Германии» (B.R. v. Germany) от 23 октября 1997 г., жалоба N 26722/95, см. также Решение Европейского Суда по делу «Тамосиес против Соединенного Королевства» (Tamosius v. United Kingdom), жалоба N 62002/00, ECHR 2002-VIII). В то же время Европейский Суд неоднократно указывал, что преследование и запугивание представителей юридической профессии затрагивает самое сердце конвенционной системы (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Эльджи и другие против Турции» (Elci and Others v. Turkey) от 13 ноября 2003 г., жалобы N 23145/93 и 25091/94, § 669). Власти должны были иметь непреодолимую причину для вмешательства в тайну коммуникаций адвоката или в его рабочие документы.
  2. Обращаясь к настоящему делу, Европейский Суд учитывает, что А. Дрель был не только адвокатом и членом адвокатской палаты — он также являлся юридическим представителем обоих заявителей по тому же уголовному делу, в котором были назначены обыски (см. §§ 44 и 61 настоящего Постановления), и следователи не могли не знать об этом факте. Из протокола обыска очевидно, что следователи сознавали, что находятся в офисе юридической фирмы и обыскивают рабочие дела адвоката, который представляет заявителей (см., в частности, § 71 настоящего Постановления). Таким образом, обыскав офис А. Дреля и изъяв его рабочие документы, власти умышленно нарушили тайну контактов адвоката и клиента, защищенную в соответствии с подпунктом «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Андре и другой против Франции» (Andre and Other v. France) от 24 июля 2008 г., жалоба N 18603/03, § 41).
  3. Европейский Суд не усматривает непреодолимых причин для такого вмешательства. Власти Российской Федерации не пояснили, какого рода информацию А. Дрель мог хранить, насколько она была важна для расследования, и могла ли она быть получена иными средствами. В соответствующий период А. Дрель ни в чем не подозревался. Особенно существенно то, что обыск в офисе А. Дреля не сопровождался адекватными процессуальными гарантиями, например, судебной санкцией, как того требует Закон об адвокатуре и как подтвердил Конституционный Суд Российской Федерации (см. §§ 398 и 399 настоящего Постановления, см. также с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Алексанян против Российской Федерации», § 214, Постановление Европейского Суда по делу «Голован против Украины» (Golovan v. Ukraine) от 5 июля 2012 г., жалоба N 41716/06, § 64, и Постановление Европейского Суда по делу «Визер и компания «Бикос Бетейлигунген ГмбХ» против Австрии» (Wieser and Bicos Beteiligungen GmbH v. Austria), жалоба N 74336/01, ECHR 2007-IV). Отсутствовали особые доводы, которые могли бы оправдать отход от общего правила, требующего судебной санкции, и это упущение подкрепляет вывод о том, что обыск и изъятие были произвольными и потому противоречили требованиям подпункта «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции.

 

(гамма) Проверка переписки заявителей с адвокатами

 

  1. В-третьих, заявители жаловались на вмешательство властей в письменные коммуникации между заключенными заявителями и их адвокатами. Они ссылались, в частности, на несколько одинаковых эпизодов с участием адвокатов заявителей (О. Артюховой, Е. Бару, Ю. Шмидта), затрагивавших изъятие их рабочих документов тюремной администрацией.
  2. Власти Российской Федерации утверждали, что вся корреспонденция заключенных подлежала цензуре со стороны тюремной администрации и что последняя могла законно изъять любой документ, не переданный через нее. Власти Российской Федерации ссылались на статьи 16, 18 и 34 Закона о содержании под стражей, пункт 27 Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов, а также на статьи 19.12, 27.1 и 27.10 КоАП РФ (см. выше раздел «Соответствующее внутригосударственное законодательство», §§ 388 и последующие).
  3. Европейский Суд отмечает, что цензуре подлежали не только письма заявителей их родственникам и друзьям, но и заметки, и черновики, подготовленные адвокатами заявителей и принесенные на свидания с их клиентами, также рассматривались тюремной администрацией в качестве «запрещенных предметов» (см., в частности, §§ 136 и 137 настоящего Постановления) и изымались. Однако данные ограничения не имели прочной основы во внутригосударственном законодательстве. Так, законодательство, на которое ссылались власти Российской Федерации, регулировало переписку заключенных с внешним миром («телеграммы [и] письма» или «предложения, заявления и жалобы» — см. статья 20 Закона о содержании под стражей, пункты 84, 86, 91 и 99 Правил внутреннего распорядка). Он также упоминает «предметы, вещества и продукты питания», которые заключенным не разрешалось иметь или использовать (см. статьи 18 и 34 Закона о содержании под стражей и, в частности, пункт 27 Правил внутреннего распорядка, который понимает «предметы» как физические объекты, а не как документы, или статью 19.12 КоАП РФ). Европейский Суд имеет сомнения относительно того, могут ли черновики или записи, сделанные адвокатом во время свидания со своим клиентом, квалифицироваться как «корреспонденция» или «запрещенные предметы» в значении Закона о содержании под стражей или Правил внутреннего распорядка. Власти Российской Федерации не указали, какие правила применимы к записям и другим письменным материалам, которыми заявители могли обмениваться с адвокатами во время свиданий, и Европейский Суд не может согласиться с расширительным толкованием в столь чувствительной сфере, как вмешательство в привилегированные материалы защиты. Европейский Суд напоминает в этом отношении, что любые ограничения, применяемые к обвиняемому в связи с его контактами с адвокатами, должны иметь законную основу, и закон должен быть достаточно определенным (см. с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда по делу «Нолан и К. против Российской Федерации» (Nolan and K. v. Russia) от 12 февраля 2009 г., жалоба N 2512/04 <1>, §§ 98 — 99, с дополнительными отсылками).

———————————

<1> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» N 1/2010.

 

  1. Кроме того, даже если предположить, что внутригосударственное законодательство того времени запрещало защите иметь записи и обмениваться ими во время свиданий, Европейский Суд не убежден в том, что такая мера была необходима в деле заявителей. Тайна письменных коммуникаций не менее важна, чем тайна устного общения, особенно если дело представляет сложность с фактической и правовой точек зрения. Как следует из Постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 29 ноября 2010 г. (см. § 396 настоящего Постановления), записи, черновики, проекты, планы действий и так далее, подготовленные адвокатом для свидания или во время его, являются для всех целей привилегированным материалом. Кроме того, как отметил Конституционный Суд Российской Федерации, некоторые исключения из общего принципа возможны, только если у властей есть веские основания полагать, что имеет место злоупотребление правилом конфиденциальности. Европейский Суд полностью поддерживает эту позицию. Он напоминает, что в упоминавшемся выше деле Кемпбелла он подчеркивал, что переписка заключенного с адвокатом не может быть «подвергнута обычной проверке». Данная корреспонденция может быть вскрыта, только если тюремная администрация имеет «разумные основания полагать, что она содержит незаконное вложение». Однако письмо может быть лишь вскрыто, но не прочитано. Прочтение письма заключенного адвокату и от него может быть допустимым только «при исключительных обстоятельствах, когда власти имеют разумные основания предполагать злоупотребление тайной, если содержание письма угрожает безопасности тюрьмы или безопасности других или имеются другие обстоятельства криминального характера» (§ 48).
  2. В настоящем деле власти исходили из противоположной презумпции, а именно о том, что все письменные коммуникации между заключенным и его адвокатом подозрительны. Они заходили настолько далеко, чтобы уподоблять «корреспонденцию» письменным заметкам, сделанным адвокатами при подготовке к свиданиям с клиентом или во время последних. Единственный способ преодоления защитой этой презумпции заключался в представлении рабочих документов тюремной администрации для осмотра, то есть в раскрытии своих доводов органу, который едва ли мог считаться независимым и который по закону был обязан передавать всю подозрительную корреспонденцию следственным органам (см. § 392 настоящего Постановления).
  3. Конфиденциальность контактов адвоката и клиента не является абсолютной. Однако тот факт, что обвиняемый содержится под стражей, недостаточен для подверженности всех его письменных коммуникаций цензуре на неопределенный срок и в отсутствие оправдания в конкретном деле. Европейский Суд неоднократно критиковал практику «неизбирательной механической проверки всей корреспонденции заявителя» с его адвокатом (см. Постановление Европейского Суда по делу «Янкаускас против Литвы» (Jankauskas v. Lithuania) от 24 февраля 2005 г., жалоба N 59304/00, § 22, см. также Постановление Европейского Суда по делу «Кепенеклиолу против Турции» (Kepeneklioglu v. Turkey) от 23 января 2007 г., жалоба N 73520/01, § 31). Это тем более верно в отношении бумаг, подготовленных адвокатом к свиданию с клиентом или во время свидания. Чтобы иметь разумное основание для вмешательства в конфиденциальность письменных коммуникаций адвоката и клиента, власти должны иметь нечто большее, чем широкая презумпция того, что адвокаты всегда вступают в сговор с клиентами в нарушение правил профессиональной этики и без учета серьезных санкций, которые влечет такое поведение.
  4. Власти Российской Федерации не утверждали, что власти были осведомлены о содержании беседы в комнате для свиданий. Поведение заявителей и адвокатов во время этих свиданий не давало оснований для разумного подозрения в злоупотреблении конфиденциальностью, они не были «крайне опасными [преступниками], чьи методы и признаки совпадают с террористическими» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «S. против Швейцарии», § 47, см. также Решение Комиссии по правам человека по делу «Крехер и Меллер против Швейцарии» (Krocher and Moller v. Switzerland) от 10 июля 1981 г., жалоба N 8463/78, DR 26, p. 40). Заявители обвинялись в ненасильственных экономических преступлениях и не были судимы (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Кастравец против Молдавии» (Castravet v. Moldova) от 13 марта 2007 г., жалоба N 23393/05, § 58). Отсутствовали определенные факты, свидетельствующие, что адвокаты заявителей могли злоупотреблять профессиональной привилегией. Европейский Суд подчеркивает, что обжалуемые меры не были ограничены первыми днями или неделями после задержания заявителей, когда угроза вмешательства в доказательства, сговора или продолжения преступной деятельности была более доказуемой, но продолжались в течение более двух лет. При таких обстоятельствах Европейский Суд заключает, что правило о подверженности цензуре рабочих документов защиты, черновиков, заметок и так далее и возможности их изъятия, если они не проверены тюремной администрацией заблаговременно, является неоправданным. Соответственно, обыски адвокатов заявителей также были неоправданными.

 

(ii) Конфиденциальность контактов адвоката и клиента во время судебного разбирательства

 

  1. После начала судебного разбирательства общение заявителей и их адвокатов в основном осуществлялось в зале судебных заседаний, особенно во время второй стадии, когда суд прекратил практику перерывов заседаний по средам. Европейский Суд рассмотрит вопрос о том, могли ли заявители использовать эффективную юридическую помощь в зале судебных заседаний.
  2. Европейский Суд отмечает, что правило о том, что все письменные материалы должны проверяться при их передаче заявителям или их получении от них, продолжало применяться на протяжении судебного разбирательства. Однако теперь уже не тюремное должностное лицо, а судья читала документы, которыми обменивались заявители и их адвокаты.
  3. Европейский Суд учитывает довод властей Российской Федерации о том, что защита согласилась на эти меры безопасности (см. § 152 настоящего Постановления). Тем не менее Европейский Суд не может рассматривать это как действительный отказ от права защиты в соответствии с подпунктом «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Он напоминает, что отказ должен быть, в частности, добровольным и должен быть установлен недвусмысленно (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эрми против Италии» (Hermi v. Italy), жалоба N 18114/02, § 73, ECHR 2006-XII, с дополнительными отсылками, и недавний пример в Постановлении Европейского Суда по делу «Вожигов против Российской Федерации» (Vozhigov v. Russia) от 26 апреля 2007 г., жалоба N 5953/02 <1>, § 57, Постановлении Европейского Суда по делу «Пищальников против Российской Федерации» (Pishchalnikov v. Russia) от 24 сентября 2009 г., жалоба N 7025/04 <2>, § 77, и Постановлении Европейского Суда по делу «Дамир Сибгатуллин против Российской Федерации» (Damir Sibgatullin v. Russia) от 24 апреля 2012 г., жалоба N 1413/05 <1>, § 48). «Отказ» в настоящем деле не отвечал ни одному из этих критериев. В судебном разбирательстве защита выразила озабоченность по поводу «плана безопасности», введенного конвойной службой в зале судебных заседаний. Из реакции судьи следовало, что она не считала себя компетентной для разрешения этого вопроса (см. § 151 настоящего Постановления) и уступила тюремной администрации в вопросе, явно относящемся к юридической помощи. Поэтому, обсудив этот вопрос со стороной обвинения и конвойной службой, судья предложила альтернативное решение, а именно чтобы все документы защиты проходили через нее. У защиты, по-видимому, не было другого выбора, кроме как принять новое правило. Следовательно, замечание Г. Падвы о том, что он будет соблюдать новое правило, не может толковаться как недвусмысленное и добровольное его принятие.

———————————

<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» N 12/2012.

<2> Там же. N 1/2009.

<1> Там же. N 10/2013.

 

  1. Европейский Суд признает, что судья обеспечивает лучшие гарантии независимости и беспристрастности, чем конвойный. Тем не менее при таких обстоятельствах новое правило не отвечало требованиям подпункта «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Европейский Суд напоминает в этом отношении, что, во-первых, дело заявителей не давало оснований для строгих ограничений конфиденциальных обменов, и власти не ссылались на конкретные факты, которые оправдывали бы отход от общего правила конфиденциальности контактов адвоката и клиента, включая письменные коммуникации. Во-вторых, Европейский Суд отмечает, что судья Колесникова, которая требовала от защитников показывать ей все письменные сообщения, была в разбирательстве судьей факта и права. Проверяя черновики и записи, подготовленные защитниками или заявителями, судья могла наткнуться на информацию или доводы, которые защита не хотела раскрывать (см., например, § 155 настоящего Постановления). Таким образом, ее роль в проверке документов защиты могла повлиять на ее мнение о фактических и правовых вопросах дела (см. для сравнения с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эрдем против Германии», § 67), в котором Европейский Суд рассматривал сходную процедуру проверки корреспонденции заключенных). По мнению Европейского Суда, влияние на решение судьи доводов и информации, которые стороны не представляли и не обсуждали в открытом судебном разбирательстве, противоречило бы принципу состязательного разбирательства.
  2. Европейский Суд также отмечает жалобу заявителей по поводу несоблюдения конфиденциальности их устных коммуникаций с адвокатами. Власти Российской Федерации не оспаривали описание заявителями условий, в которых они должны были разговаривать со своими адвокатами в зале судебных заседаний. В свете материалов дела Европейский Суд не имеет оснований ставить под сомнение точность версии заявителей в этом отношении (см., например, §§ 151 и 154 настоящего Постановления). В частности, Европейский Суд учитывает, что адвокатам не разрешалось подходить ближе, чем на 50 см к своим клиентам, когда они хотели поговорить с ними, и что конвойные всегда стояли в непосредственной близости. Европейский Суд заключает, что их устный обмен могли слышать конвойные, по крайней мере, иногда.
  3. Европейский Суд напоминает, что не всякая мера, препятствующая коммуникации между обвиняемым и его адвокатом, неизбежно влечет нарушение подпункта «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Так, например, при оценке ограничений, установленных для защиты в деле «Титаренко против Украины» (Titarenko v. Ukraine) (жалоба N 31720/02, Постановление от 20 сентября 2012 г.), Европейский Суд применил количественный подход следующим образом (§ 92):

«…Меры безопасности, [то есть содержание обвиняемого в металлической клетке], неоспоримо ограничили общение между заявителем и его адвокатом во время слушания. Однако эти ограничения не составили полное отсутствие коммуникаций между заявителем и его адвокатом. Заявитель не утверждал, что было невозможно потребовать, чтобы место адвоката было приближено к его «клетке», или что им отказывалось в конфиденциальном разговоре, когда это было необходимо…».

В отличие от дела Титаренко в настоящем деле заявители не имели «возможности конфиденциального разговора» со своими адвокатами вследствие постоянного присутствия конвойных около металлической клетки и минимального расстояния, которое адвокаты должны были соблюдать. Тот факт, что защита могла ходатайствовать о перерыве во время слушания, не является относимым: представляется, что даже во время таких перерывов адвокаты могли обсуждать дело со своими клиентами только в зале судебных заседаний, то есть в непосредственной близости от конвоиров. Европейский Суд заключает, что, хотя заявители получали юридическую помощь от нескольких адвокатов, тайна их контактов, устных и письменных, во время слушаний серьезно умалялась.

 

(iii) Заключение

 

  1. В заключение Европейский Суд находит, что на всем протяжении расследования и судебного разбирательства заявители подвергались необязательному ограничению их права на конфиденциальное общение со своими адвокатами и что имело место вмешательство в тайну их коммуникаций способом, несовместимым с подпунктом «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Соответственно, имело место нарушение пункта 1 и подпункта «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции в этой части.
  2. Заявители также жаловались на другие происшествия, которые препятствовали их праву на эффективную юридическую помощь, в частности, во время кассационного производства. Однако с учетом выводов, сделанных ранее, Европейский Суд не находит оснований рассматривать эти аспекты разбирательства отдельно.

 

  1. ПОЛУЧЕНИЕ И ИССЛЕДОВАНИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

 

  1. В соответствии с пунктом 1 и подпунктом «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции заявители жаловались на то, что их осуждение было основано на недопустимых или недостоверных доказательствах, что приговор содержал ссылки на доказательства, которые не были исследованы в состязательном разбирательстве и что имело место неравенство между сторонами обвинения и защиты в процессе получения и оценки доказательств. Подпункт «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции предусматривает:

«3. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:

…d) допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него…».

 

  1. Доводы сторон

 

(a) Доводы властей Российской Федерации

 

  1. Власти Российской Федерации утверждали, что оценка допустимости, достоверности и относимости доказательств и их толкование относились к компетенции внутригосударственных властей. Суды Российской Федерации в двух инстанциях рассмотрели возражения защиты по поводу допустимости большого количества доказательств и отклонили их. Тот факт, что защита не была удовлетворена решениями внутригосударственных судов в этом отношении, не означает, что принцип равенства сторон был нарушен.
  2. Что касается других доказательств, на которые опиралась сторона обвинения, власти Российской Федерации утверждали, что эти доказательства были получены законно и что помещения в Жуковке, где проводились обыски, не являлись адвокатскими офисами и не были защищены адвокатской профессиональной привилегией. Власти Российской Федерации указали, что суд проверил допустимость доказательств, полученных во время обыска, и признал их полученными законно. Приговор содержал мотивировку суда по этому поводу. Власти Российской Федерации также отметили, что вопрос о допустимости доказательств обсуждался в последующем кассационном разбирательстве и надзорном производстве. Защита могла представить свою позицию по вопросу о допустимости различных доказательств. Иногда ходатайства и обращения защиты удовлетворялись, в других случаях суд принимал сторону обвинения. Районный суд действовал с соблюдением положений части 2 статьи 50 Конституции Российской Федерации, которая предусматривает, что незаконно полученные доказательства не могут использоваться в уголовном разбирательстве. В любом случае, даже если прокуратура возражала, защита имела право вызвать и допросить своих свидетелей.
  3. Что касается допроса свидетелей прокуратурой во время судебного разбирательства, власти Российской Федерации признали, что несколько свидетелей прокуратуры в первом уголовном деле действительно были допрошены в рамках другого уголовного дела, которое было выделено из первого дела и расследовалось отдельно. Их показания, полученные таким образом, не были использованы в рамках рассматриваемого уголовного дела. Они отрицали, что данная практика составляла оказание ненадлежащего давления на свидетелей.
  4. Что касается экспертов, привлеченных прокуратурой, власти Российской Федерации указали, что свидетели Елоян и Куприянов были не свидетелями, а «экспертами», о чьем вызове в суд просила защита в целях исчисления размера ущерба, предположительно причиненного заявителем <1> государству. В соответствии с законодательством Российской Федерации экспертом является лицо, обладающее специальными знаниями в сфере, в которой судья не обладает компетентностью.

———————————

<1> Так в оригинале (примеч. переводчика).

 

  1. Суд решил не вызывать свидетелей Елояна и Куприянова, поскольку защита не смогла убедительно разъяснить, почему необходима их личная явка. При подобных обстоятельствах присутствие эксперта по таким вопросам не являлось обязательным. Кроме того, допросу эксперта всегда предшествует подготовка заключения этим экспертом. Эксперт не может быть допрошен, если он ранее не представил письменное экспертное заключение. В то же время закон допускает приобщение к материалам дела письменного экспертного заключения без последующего допроса эксперта, который его подготовил. Судья по этому делу решил, что отсутствуют основания для вызова экспертов для допроса. Именно суд должен был установить размер ущерба, и суд имел всю необходимую информацию для указанной цели. Районный суд отметил, что окончательная оценка выводов заключения Елояна и Куприянова может быть проведена только на заключительной стадии разбирательства, когда суд будет рассматривать и вырабатывать свою позицию. Власти Российской Федерации отметили, что то же самое относится к эксперту Шульгину.
  2. Как утверждали власти Российской Федерации, защитникам заявителей никаким образом не препятствовали в получении доказательств. 27 декабря 2004 г. защита представила суду письменные ответы, данные экспертом Прокофьевым в ответ на вопросы, поставленные защитой. Суд отказал в принятии этого документа в качестве доказательства мотивированным определением.
  3. Насколько заявители жаловались на отказ районного суда принять в качестве доказательства экспертные заключения, подготовленные по заказу защиты, власти Российской Федерации сослались на прецедентную практику Европейского Суда и подчеркнули, что Европейский Суд не должен действовать в качестве суда четвертой инстанции и оспаривать решения внутригосударственных судов в сфере осуществления правосудия. Защита представила в районный суд экспертные заключения Щекина, Петровой, Семенова и Лубенченко. Эти заключения содержали анализ налогового и банковского законодательств, процедур учета и практики, критику выводов органов прокуратуры, анализ законности актов проверок, составленных налоговыми органами в отношении компаний, предположительно аффилированных с заявителями, и так далее. Заключения этих «экспертов» содержали выводы правового характера по поводу виновности заявителей, анализа доводов прокуратуры, доказательств, толкования применимого законодательства и так далее, что не относится к задаче эксперта в соответствии с законодательством Российской Федерации. По этим основаниям районный суд решил не приобщать заключения этих лиц как «недопустимые доказательства».
  4. Кроме того, рассмотрев материалы, представленные защитой, районный суд нашел их недопустимыми доказательствами, поскольку в силу статьи 86 УПК РФ защита не вправе собирать такие доказательства, как «заключения специалистов». Кроме того, «специалист» должен получить формальное разъяснение своих прав и обязанностей в процессе, а защитник не мог в силу своего статуса обеспечить такое разъяснение, поскольку это прерогатива следователя или судьи. Гречишкин, Щекин и Семенов сделали свои выводы на основании фотокопий документов, которые не были «надлежащим образом» заверены. Согласно доводам защиты данные документы являлись копиями материалов из дела заявителей. Однако этим «специалистам» не был предоставлен доступ к оригиналам материалов дела. Вместе с тем, как районный суд установил в ходе разбирательства, Щекин получил некоторые «дополнительные материалы» от защитников. Специалисты Лубенченко и Петрова подготовили свои заключения на основании соглашений с родственниками заявителей, которые не участвовали в разбирательстве и не могли заказывать экспертную оценку материалов дела.
  5. Тем не менее Щекин, Петрова, Семенов, Лубенченко и Гречишкин были допрошены судом в устной форме. Следующие свидетели защиты допрашивались в суде: Щекин (давал показания устно 17, 18, 20, 21 января и 14 марта 2005 г.), Петрова (давала показания устно 24 января 2005 г.), Семенов (25 января 2005 г.), Бочко (1 и 2 марта 2005 г.) и Гейдж из «Эрнст энд Янг» (4 и 5 марта 2005 г.), а также Лубенченко, Гречишкин и Плешкова (даты не указаны, их показания проанализированы в приговоре). Причины непринятия заключений указывались в приговоре.
  6. 20 января 2003 г. К. Ривкин (защитник) просил суд принять в качестве доказательства заключение Щекина, который ранее был допрошен судом как специалист. По предложению суда Щекин перечислил страницы заключения, которые он подготовил лично и которые не были написаны им. Щекин дал свое толкование налогового законодательства. 25 января 2005 г. К. Ривкин просил суд принять в качестве доказательства «заключение» Семенова. «Заключение» было приобщено к материалам дела (без приложений, поскольку они в основном состояли из извлечений из применимого законодательства и решений арбитражных судов, которые не были «надлежащим образом» заверены). Семенов давал показания об условиях, в которых он готовил свое письменное заключение. Суд, рассмотрев показания, заключил в приговоре, что эти два лица не могут рассматриваться как «специалисты», поскольку они не обладают необходимыми специальными знаниями. Так, они никогда не работали в государственных налоговых органах или в аудиторской фирме, за исключением Щекина, который в течение четырех месяцев работал юристом в государственной налоговой службе. Эти два лица являлись фактически юристами и/или преподавателями права. Однако суд не нуждался в их комментариях и толковании законодательства. Кроме того, Щекин консультировал «ЮКОС» во время разбирательства в арбитражных судах, следовательно, имелся конфликт интересов.
  7. 21 января 2005 г. К. Ривкин просил суд приобщить «заключение» Гуляева. Суд отказался принять данный документ в качестве доказательства, поскольку он содержал анализ законности некоторых следственных действий и допустимости доказательств. Такой анализ не мог быть проведен экспертом, принятие или отклонение доказательств относится к исключительной компетенции суда.
  8. 25 января 2005 г. В. Краснов (другой защитник) просил суд принять в качестве доказательства документы, озаглавленные «экспертное заключение» и «заключение эксперта», представленные Петровой, с приложенными документами о ее образовании и квалификации. Устные показания Петровой были сосредоточены на учетных процедурах и практике. Вновь ее комментарии по этому вопросу не были востребованы судом, и, кроме того, они были противоречивыми. Власти Российской Федерации также ссылались на части показаний, которые противоречили друг другу.
  9. 9 февраля 2005 г. Г. Падва (защитник) просил суд принять в качестве доказательства «заключение» Лубенченко. Заслушав Лубенченко, суд решил, в основном по тем же причинам, что и ранее, что его пояснения о толковании банковского законодательства не запрашивались судом. В то же время его показания не противоречили информации, которая уже была установлена судом.
  10. 10 февраля 2005 г. защитник Д. Дятлов просил суд принять в качестве доказательства «заключение», подготовленное Гречишкиным. Суд удовлетворил это ходатайство частично, приняв «заключение» и приложения N 2 — 4 к нему. Суд также заслушал устные показания Гречишкина. Вместе с тем суд отказался принять приложение N 1, поскольку оно содержало документы, которые не были «надлежащим образом заверены». Суд также отметил, что «заключение» прошито и скреплено печатью, но в нем не указано на соответствие содержащихся в нем копий оригиналу и на метод копирования. Гречишкин был допрошен по поводу методов подготовки заключения по заказу защитников заявителя. Он не допрашивался в отношении других аспектов дела, в результате районный суд решил, что доказательство относимо и подлежит приобщению к материалам дела.
  11. 11 февраля 2005 г. суд согласился приобщить к материалам дела 36 документов из списка, представленного защитой 7 февраля, и девять документов из списка, представленного защитой 8 февраля 2005 г.
  12. 1 и 2 марта 2005 г. суд отказался принять в качестве доказательств аудиторские заключения компаний «Эрнст энд Янг» и «Прайсуотерхаус Куперс». Суд также проанализировал показания генерального директора компании «Эрнст энд Янг» и аудиторское заключение этой фирмы в приговоре. 2 марта 2005 г. суд отказался принять в качестве доказательства «заключения» Бочко.
  13. 9 марта 2005 г. защита просила суд рассмотреть заключение экономического исследования. Однако это заключение было подготовлено по другому уголовному делу. Кроме того, защита не объяснила, какое именно исследование она хотела получить. Суды рассматривают только те документы, которые представлены в рамках рассматриваемого уголовного дела. Защита просила о рассмотрении этого доказательства, полученного в рамках другого дела. На этом основании суд решил не истребовать данное заключение.
  14. Что касается остальных доказательств, представленных защитой или истребованных ею, суд решил, что имеющиеся доказательства достаточны для выводов по существу дела. Таким образом, документы, которые не были получены судом или не приобщены к делу, не имели решающего значения и не были важны для отклонения доказательств прокуратуры.
  15. Как утверждали власти Российской Федерации, все доказательства, использованные в подкрепление обвинения заявителей, были рассмотрены судом. Приговор действительно упоминал кредитные карты «Американ экспресс» и договоры между вторым заявителем и «Статус сервисиз», но приговор всегда ссылался на страницу дела, на которой содержатся эти документы. В материалах делах указывалось на сопроводительное письмо компании «Американ экспресс», в котором подтверждалось, что заявитель получил корпоративную карту в качестве директора «Статус сервисиз». Кроме того, заявитель получил кредитную карту «Виза голд» в качестве директора «Статус сервисиз». Данная карта была изъята во время обыска в его доме 3 октября 2003 г. и приобщена к материалам дела.
  16. Власти Российской Федерации указали, что дело заявителей (N 18/58-03) было выделено из другого дела N 18/41-03. Разбирательство по этому делу еще продолжается. Некоторые обвиняемые по последнему указанному делу скрылись от прокуратуры. Для установления их местонахождения и обстоятельств, сопровождавших вменяемые им преступления, следователи должны были допросить многих свидетелей. Некоторые допросы проходили во время судебного разбирательства по делу заявителей, но не имели к нему отношения. Власти Российской Федерации также ответили, что невозможно раскрыть имена свидетелей, допрошенных следователем во время судебного разбирательства по делу заявителей в рамках другого дела, поскольку до окончания разбирательства имена свидетелей являются тайной, и их раскрытие могло бы причинить ущерб интересам иных участников уголовного разбирательства.

 

(b) Доводы заявителей

 

671. Заявители считали, что порядок получения и рассмотрения доказательств Мещанским районным судом г. Москвы сопровождался весьма серьезными недостатками. Существовало фундаментальное неравенство между сторонами обвинения и защиты. Мещанский районный суд г. Москвы с готовностью допрашивал всех свидетелей и рассматривал документальные доказательства, представленные обвинением, с другой стороны, многие свидетели и заключения, предложенные защитой, были отклонены.

Часть 1   Часть 2   Часть 3   Часть 4   Часть 5   Часть 6   Часть 7   Часть 8   Часть 9   Часть 10

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code