РЕАБИЛИТАЦИЯ МИФА В ЭПОХУ РОМАНТИЗМА

Д.А.Будюкин, кандидат философских наук, доцент, А.Г.Иванов, кандидат философских наук, доцент

В центре внимания авторов — отношение к мифу в эпоху романтизма, когда происходит разочарование в возможностях разума, что приводит к обращению к мифу как к средству раскрытия сущности человека и общества. Представители романтизма сформировали особое представление о социальной мифологии, в котором миф рассматривался как естественное проявление народного духа, способное объединить народ вокруг национальной культуры. Основная заслуга в реабилитации мифа, формировании традиции философского осмысления мифологии принадлежала Ф. В. Й. Шеллингу.

Ключевые слова: романтизм, мифология, миф, социальная мифология, романтический герой.

 

Эпоха романтизма — это, с одной стороны, хронологически первая попытка «прорыва в архаику» в Новое время; с другой стороны, романтики призывают к созданию «новой мифологии», в том числе и социальной. «.. .Романтизм был реакцией на идеологию XVIII в., так называемого века Просвещения, века французских энциклопедистов, реакцией на французскую революцию и её эксцессы, на связанное с ней в сознании современников наполеоновское нашествие на Европу» [8. С. 25—26].

В эпоху романтизма возникает разочарование в возможностях решить мировоззренческие проблемы силами разума. Негативные стороны буржуазной цивилизации расценивались как результаты рациональных проектов. Личностная свобода многих оказалась ограниченной рамками логики. Выход из такой ситуации был найден в обращении к древним мифам — своего рода эскапизме, в стремлении с помощью сказок, мифов, легенд обрести подлинную свободу. В мифе романтики видели средство более глубокого раскрытия сущности человека и общества.

Ф. Шлегель призывал к возрождению мифологии, так как в ней, он считал, заложен огромный потенциал всевозможных идей, образов для художественного творчества. По словам Шеллинга, в мифологии «заложены бесконечные возможности создавать всё новые отношения» [14. С. 123].

По большому счёту, романтики отождествляли мифологию с поэзией и свою задачу видели в создании определённого поэтического единства в составе философии, естествознания и поэзии, в основе которого лежало бы мифологическое отношение к миру, посредством чего могла бы быть познана целостность бытия. «У романтиков был свой проект развития культуры. Его основой в отличие от просветителей был не разум, а именно миф» [11. С. 58].

Миф виделся романтиками в качестве основного средства разрешения противоречия между богатым внутренним миром личности и не отвечающей высоким представлениям о справедливости социальной действительностью. Именно ситуация несоответствия, амбивалентности — между сущим и должным, между представлением об идеальном социальном устройстве и реальностью общественного прогресса, где доминировали наука и логика, — актуализировала миф. Механизмом, позволяющим найти выход из такой двойственности, становится применение в мифе романтической иронии — смеха с «подводным течением», амбивалентного смеха (направленного и на самого себя, и на окружающий мир). «Романтическая ирония оказалась той дистанцией, которая отделила мир личности от социальной действительности, как своеобразную символическую реальность, универсум духа» [1. С. 60].

На переднем плане «борьбы» с несправедливостью социальной организации общества находится фигура романтического героя. При этом у одних романтиков герой оставался мечтательным чудаком или загадочно-инфернальной личностью, но всегда трагически одиноким индивидуалистом; у других — индивидуализм романтического героя проявляется через гордое самоутверждение и подвиги во имя эгоистических целей или через бунт против несовершенства мироздания.

Поведение романтического героя существенно отличается от того, что можно ожидать от героя мифа. В этом усматривается одна из особенностей создаваемой романтиками новой мифологии. «Персонаж мифа воплощает в себе некий закон, некую универсальную потребность и поэтому должен быть в известной степени предсказуем, он не может таить в себе ничего неожиданного. Персонаж романа, напротив, стремится быть таким же, как все мы, и то, что может происходить с ним, столь же непредсказуемо, как то, что может происходить с нами» [15. С. 181].

Следует заметить, что начиная с эпохи романтизма фигура героя стала в полной мере тем зеркалом, в котором усматривались социальные катаклизмы. Актуальность феномена героизма подтверждается тем, что «фигура героя является стержневым элементом многих социальных процессов в современном обществе, поскольку является средством представления сути происходящего» [10. С. 83].

Один из основоположников романтизма И. Гер- дер говорил об уникальности народа, с его языком и культурой. Сформулированные И. Гердером две доктрины важны для становления такого специфического феномена, как романтический национализм. «Во-первых, новая философия языка, воспринятая и развитая далее Вильгельмом Гумбольдтом, Гегелем и Якобом Гриммом. Язык при этом понимался не как следствие деятельности человека, а как определяющая эту деятельность система. Во-вторых, очень важным было обращение Гердера к культуре народа, а не к культуре элиты, образованной части общества» [9. С. 301].

Можно говорить также и о двух аспектах проявления мифа в эпоху романтизма. С одной стороны, романтизм выражал во многом индивидуалистические мироощущения человека XIX в., и именно с романтического мифа о нации социальный миф начинает приобретать личностное измерение; с другой стороны, представители романтизма сыграли важную роль в формировании мифов о нации, что стало определённым шагом вперёд в развитии социальной мифологии. Основным вкладом романтиков в развитие социальной мифологии стало открытие того, что у каждой нации должна быть собственная мифология. Так, Ф. В. Й. Шеллинг полагал, что мифология есть судьба народа; что мифология — это с самого начала выпавший ему жребий [13]. Будучи в первую очередь интеллектуальным течением, не имевшим непосредственного выражения в материальной культуре, романтизм оказал на повседневные практики значительное, но отсроченное влияние. Это влияние проявилось в создании предпосылок для последующего обращения к национальному прошлому и усилению значимости религиозной традиции, выражающегося нередко в конструировании утраченных либо никогда не существовавших практик.

К началу XIX в. относится начало конструирования наций и национальных идентичностей в современном понимании, и вклад мыслителей и писателей романтического направления в этот процесс огромен. В Западной Европе активизировалось обращение к национальным корням, нередко выражавшееся в изобретении никогда не существовавшей традиции. Хрестоматийным примером этого может послужить написание Джеймсом Макферсоном знаменитых «Поэм Ос- сиана». Восприятие этого события в Ирландии, чьей культуре принадлежит источник вдохновения Макферсона, представляет значительный интерес. Ирландское восприятие Оссиана отличалось от общеевропейского, в котором «открытие» поэм представало аргументом против следования классическим образцам и за развитие национальной культуры в романтическом направлении.

Сложная и трагическая история их страны побуждала ирландцев к изобретению славного прошлого, характеризующегося необычно сложной и богатой аристократической, преимущественно письменной культурой. Нарочитый примитивизм поэм Оссиана не мог найти отклик в сердцах ирландских интеллектуалов, поскольку был слишком созвучен английскому взгляду на ирландскую культуру как находящуюся в крайнем упадке и стереотипу «диких ирландцев». В представлении ирландцев их прошлое было подобно английской современности, а не отвергало её. Попытки научного опровержения аутентичности поэм сочетались с утверждениями о том, что из дохристианской Ирландии происходит концепция рыцарства или что история ранней Ирландии представляет собой борьбу за установление конституционной монархии [3; 16].

При этом аутентичная традиция (особенно в России) могла осознаваться как нечто недостойное внимания и даже низменное. Например, в тексте русского писателя-мемуариста её исследователи предстали в качестве «бездарных копунов, славянофилов, собирателей мужицких песен и сказок, кропателей и исследователей всякой старой дряни» [7. С. 139].

Наряду с обращением к национальным корням представители романтизма впервые призвали открыть для европейской цивилизации мифы других народов. Отсюда их интерес к Востоку. «Один из приверженцев Гердера, Майер, назвал мифологическую поэзию индийцев “утренними снами рода человеческого”. .Всё это побудило и Ф. Шлегеля обратить внимание на то, что в индийской религии и поэзии, в языке и мудрости индийцев, по- видимому, хранятся ещё неведомые для европейцев сокровища.» [5. С. 341—342]. Обращение к мифам, традициям, фольклору незнакомых народов лишь подтверждает утверждение о том, что романтики занимались поиском неких первооснов бытия. Национальный фольклор с мифами, легендами ритуалами стал также благоприятной почвой для творческого вдохновения. Вспомним, например, восхищение Югом России у А. С. Пушкина и то, каким образом это было отражено в поэзии автора в романтический период его творчества.

В России Д. С. Лихачев выделяет особый тип романтического «меланхолического» парка начала XIX столетия, для которого характерно преобладание тёмных аллей, уединённых долин с памятниками умершим. Эстетическое настроение даёт о себе знать и в увлечении строительством фамильных мавзолеев (Волконских в Суханове, Орловых в Отраде и др.) [6. С. 315]. Тип ампирного храма-усыпальницы, опирающийся на образцы древнеримских мавзолеев и итальянских кладбищенских центральных часовен, связан с творчеством архитектора Доменико Жилярди, разработавшего проекты церквей-усыпальниц Димитрия Ростовского (1813 г., князей Волконских) в подмосковном Суханове, Спасской (1820 г., Тучковых) в Спасо-Бородинском монастыре и Успенской (1835 г., графов Орловых) в Отраде- Семёновском, а также часовни-мавзолея князей Волконских в Новодевичьем монастыре. По образцу этих зданий в 1895 г. была построена усыпальница Стаховичей — церковь Михаила Архангела в усадьбе Пальна-Михайловка Елецкого уезда Орловской губернии [12]. Одним из наиболее ярких примеров такого «романтического» создания пространства семейной памяти стало строительство капеллы-усыпальницы Людвиг- сбург в усадьбе баронов Николаи Монрепо близ Выборга. Ещё вполне западная, не усвоенная на российской почве (владельцы усадьбы были лютеранами) романтическая традиция памяти предстаёт здесь в совершенной чистоте, соединяя пейзажную архитектуру с поэзией [4]. Капелла, вписанная в пространство пейзажного парка и построенная на «острове мертвых» Людвиг- штайн, адресует наблюдателя к мифологическому архетипу такого острова, выразившемуся уже за пределами хронологических рамок периода романтизма в знаменитой картине «Остров мёртвых» Арнольда Бёклина (1880, Базель, Музей изобразительных искусств).

Уникальность представления о социальной мифологии у романтиков заключается в том, что миф рассматривался не как искусственное образование, продукт определённых социальных, зачастую правящих, групп, но как естественное проявление народного духа, способное объединить народ вокруг национальной культуры. Социальная мифология романтизма органически сочетает в себе два процесса: мифотворчество (запечатление социального бытия в виде мифов, построение мифических сюжетов) и мифологизация (придание социальной реальности мифологической образности).

Отдельно следует рассмотреть представления о мифологии Ф. В. Й. Шеллинга, наиболее полно, на наш взгляд, выразившего сущность мифа, ставшего фактически первым, кто попытался философски осмыслить мифологию, расширив, таким образом, сам предмет философии.

В целом следует отметить, что Ф. В. Й. Шеллинг, так же как и Новалис, Ф. Шлейермахер, начинал изучение мифологии с трудов Дж. Вико, И. Г. Гердера и выделили проблемы, имеющие отношение к философии: проблема исторического времени и начала мифологии; соотношение мифологического сознания и философии; генезис мифологии и стадии теогонического процесса; проблема прамонотеизма; обоснование взаимосвязи автономных дисциплин философии мифологии, искусства, языка и религии в составе философского знания; специфика понятий мифологической и символической форм, различие символа, образа и схемы, единство и различие «праоснов» восточной и античной мифологии.

В работах Ф. В. Й. Шеллинга наблюдается трансформации понятия «мифология» по трём периодам. В работах первого периода [«О мифах, исторических сказаниях и философемах древности» (1793), «Система трансцендентального идеализма» (1800) и «Философия искусства» (1802—1803)] анализируется соотношение понятий «миф», «философема», «сага», а мифология при этом понимается как раздел философии искусства и некий материал для искусства; различные мифологические образы выражают вечные понятия. Ф. В. Й. Шеллинг стремится понять мифологию не схематически, не аллегорически, а символически: «схематическое» и «аллегорическое» синтезируются способностью воображения в символе.

Второй период ассоциируется прежде всего с работой «Историко-критическое введение в философию мифологии» (1825), в которой высказываются идеи о соотношении философского, исторического, лингвистического и литературоведческого понимания мифологии, а сама философия мифологии рассматривается как автономный раздел философского знания. Кроме того, на данном этапе творчества Ф. В. Й. Шеллинг анализирует проблему исторического времени, соотношение философского, лингвистического, исторического и теологического понимания мифологии. Автор вводит понятие «внутренняя форма мифа», ставит вопрос о «новой мифологии». «Новая мифология» была призвана диалектически «снять» национальные мифологии в процессе исторического развития человечества.

И, наконец, третий период философского осмысления мифологии у Ф. В. Й. Шеллинга [«Философское введение в философию мифологии, или Представление чисто рациональной философии», «Мифология» и др. (1847—1852)] связан с переходом от «Негативной философии» к «Позитивной философии» (от антитезиса к синтезу).

Создавая философию мифологии, определяя место мифологии в философии, Ф. В. Й. Шеллинг обобщил и романтические трактовки мифа, а также высказал некоторые идеи, в дальнейшем получившие широкое развитие (бессознательный характер мифов, мифология как процесс в истории человечества). Однако главное, что следует отметить у Ф. В. Й. Шеллинга, — это понимание им глубокого внутреннего символизма мифотворчества. Именно такое понимание позволяет, на наш взгляд, считать фигуру Ф. В. Й. Шеллинга одной из главных в ряду не только сторонников романтической трактовки мифологии, но и философского осмысления мифологии в целом. «Итогом научных изысканий романтиков стала полная реабилитация мифа-объекта, так как теперь он выступал как квинтэссенция “народного духа”, как путь к истокам образного мышления, как основа языковой деятельности, как символический язык, на котором “сказывается”, то есть актуализируется в логосе, тайна мироздания» [2. С. 93].

Следует заключить, что представители романтизма сформировали особое представление о социальной мифологии, в котором миф рассматривался как естественное проявление народного духа, способное объединить народ вокруг национальной культуры.

В дальнейшем ряд идей романтиков будут подхвачены и развиты в неомифологизме литературы XX в. (особенно ярко это проявится в творчестве латиноамериканских писателей), где мифы, мифологемы станут неиссякаемыми источниками сюжетов, символов, новых эстетических категорий.

Список литературы

1. Алоян, Н. Л. Трагедийность бытия (философско-культурологический аспект) / Н. Л. Алоян. — Ростов н/Д. : Изд-во ЮФУ, 2007. — 160 с.
2. Барышников, П. Н. Миф и метафора: Лингвофилософский подход / П. Н. Барышников. — СПб : Алетейя, 2010. — 216 с.
3. Будюкин, Д. А. Оссиан и Ньюгрейндж: кельтское наследие и конструирование ирландской идентичности в XVIII в. / Д. А. Будюкин // Национальный/социальный характер: археология идей и современное наследство : материалы всерос. науч. конф. — М. : ИВИ РАН, 2010. — С. 35—36.
4. Василевич, Е. В. Поэма Л. Г. Николаи «Имение Монрепо в Финляндии» в контексте поэтических программ пейзажных парков XVIII—XIX вв. / Е. В. Василевич // Изв. Волгогр. гос. пед. ун-та. — 2010. — № 3 (47). — С. 43—46.
5. Гайм, Р. Романтическая школа. Вклад в историю немецкого ума : пер. с нем. / Р. Гайм. — СПб. : Наука, 2007. — 893 с.
6. Дворянская и купеческая сельская усадьба в России XVI—XX вв.: исторические очерки. — М. : Эдиториал УРСС, 2001. — 784 с.
7. Дмитриев, М. А. Главы из воспоминаний моей жизни / М. А. Дмитриев. — М. : НЛО, 1998. — 752 с.
8. Зайцев, А. И. Греческая религия и философия : курс лекций / А. И. Зайцев. — СПб. : Филол. фак. СПбГУ, 2004. — 208 с.
9. Пленков, О. Ю. Триумф мифа над разумом (немецкая история и катастрофа 1933 года) / О. Ю. Плен- ков. — СПб. : Владимир Даль, 2011. — 608 с.
10. Суравнева, И. М. Феномен героизма / И. М. Суравнева, В. В. Федоров. — М. : Изд-во ЛКИ, 2008. — 152 с.
11. Хренов, Н. А. От эпохи бессознательного мифотворчества к эпохе рефлексии о мифе / Н. А. Хренов // Миф и художественное сознание XX в. / отв. ред. Н. А. Хренов. — М. : Канон+ РООИ «Реабилитация», 2011. — С. 11—82.
12. Чекмарев, А. В. Церковь Михаила Архангела в усадьбе Пальна-Михайловка и ампирные мавзолеи Жилярди / А. В. Чекмарев // Исторический квартал : альм. историко-культур. наследия Липец. края. — Вып. 4. — Липецк, 2014. — С. 135—164.
13. Шеллинг, Ф. В. Й. Введение в философию мифологии : пер. с нем. / Соч. : в 2 т. — Т. 2. — М. : Мысль, 1989. — С. 159—374.
14. Шеллинг, Ф. В. Й. Философия искусства мифологии : пер. с нем. / Ф. В. Й. Шеллинг. — М. : Мысль, 1999. — 608 с.
15. Эко, У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста : пер. с англ. и итал. / У. Эко. — СПб. : Симпозиум, 2005. — 502 с.
16. Connell, P. British identities and the politics of ancient poetry in later eighteenth-century England / P. Connell // The Historical J. — 2006. — Vol. 49, no. 1. — P. 161—192.

Вестник Челябинского государственного университета. 2017. № 1 (397).
Философские науки. Вып. 43. С. 30—36.

No votes yet.
Please wait...

Просмотров: 15

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code