ПОВЕРЖЕННЫЙ РАЗУМ: СМОЖЕТ ЛИ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА СНОВА СТАТЬ ВЕЛИКОЙ? (РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД КНИГОЙ Х. А. МАРИНЫ «ПОВЕРЖЕННЫЙ РАЗУМ»)

Д.А.Плетнев, кандидат экономических наук

Можно легко преувеличить значение ставших классическими трактатов по экономике, начиная от «Богатства народов.», далее через «Капитал» и «Принципы экономикс» и «Общей теории.». Можно доказать, что все значительные общественные изменения — и промышленная революция, и развитие капитализма, и его крах, и ренессанс, построение социалистических обществ и исцеление депрессирующих экономик — дела, состоявшиеся благодаря этим книгам. Правда ли это? Лично для меня ответ будет отрицательным. Конечно, каждый может решить для себя — верить или нет в благотворную (или разрушительную) силу экономической мысли. Но даже убежденный экономист, верящий в силу и благо экономической науки, не сможет утверждать, что сегодняшнее ее состояние позволяет с оптимизмом смотреть в будущее. Настоящее и будущее экономической науки (именно как науки, а не как ремесла зарабатывания денег и преумножения благосостояния) — это такой пост-панк, где фанерные домики свободной конкуренции рушатся от дуновения радиоактивных ветров глобализации, где в окружении ярко выкрашенных трущоб живущих в кредит потребителей высятся небоскребы-корпорации, олицетворяющие капитал, где государство очень строго, но не вездесуще, как Судья Дредд. Это общество без будущего, ставшее прибежищем для многих, оказавшихся здесь помимо своей воли. Так и экономическая наука сегодня — есть что вспомнить, есть что показать, есть куда двигаться, может прокормить многих (и ученых, и преподавателей, и издателей), а «светлого будущего» у нее нет. Но почему? Почему мы знаем об открытиях в области физики, мы будто сами строим адронный коллайдер, мы расшифровываем геном человека и решаем проблемы управляемого водородного синтеза, не говоря о других, частных вопросах естественных и инженерных наук. Но мы не знаем и не слышим ничего о том, что продвигает вперед науку об экономике, о сфере общественного производства, о той части нашей жизни, благодаря которой и совершаются все научные открытия. Почему? Да потому, что любого интеллектуально развитого человека современное состояние экономической науки не может не приводить как минимум в замешательство.

Экономическая наука есть, и одновременно ее нет. Экономическая реальность описывается примитивными моделями, которые.

И вот, имея все это в качестве «бэкграунда», наталкиваешься на полке в книжном магазине на «Поверженный разум.» . И примеряешь все сказанное там не к повседневности, не к истории человечества, а к конкретной узкой сфере — экономической науке. И понимаешь, что в значительной степени это выражение — «поверженный разум» — как нельзя лучше описывает состояние человека, исследователя в экономической науке, да и экономическую науку целиком. Рискну предположить, что и в социальных науках в целом состояние примерно такое же. По этой причине считаю необходимым пробежаться по страницам этой книги, делая «заметки на полях», позволяющие применить все сказанное там к современному состоянию экономической науки.

Итак, первый тезис автора — наш разум состоит из двух частей — структурного (вычислительного) — и включает в себя «базовые способности», отраженные в уровне интеллекта, и исполнительный разум, проявляющийся в практической деятельности индивида. Взаимодействие этих двух частей определяет возможность «торжества разума». У экономики на сегодняшний день серьезные проблемы с обеими частями. Мы не знаем и не понимаем экономику и не стремимся ее познать. Существующие «законы» не носят универсального характера, не выдерживают проверки временем. Сложившаяся практика исследований в экономике такова, что приветствуются эмпирические работы, базирующиеся на доступных исследователям и вызывающих доверие данных. Выводы носят частный характер, они не способны вырасти до уровня закономерностей и законов, а также не убеждают в качестве верификаций законов существующих.

Следующий тезис касается причин систематически повторяющихся ошибок разума. Х. А. Марина выделяет три основные: вмешательство не подходящего к ситуации автономного модуля структурного разума из-за сбоя в исполнительном разуме. У нас в мозгу формируются специальные автономные блоки, которые упрощают процесс принятия решений и вообще жизнь человека, подсказывая ему, что делать в той или иной ситуации, не привлекая сознание, не обдумывая каждый шаг. У Д. Канемана эти модули образуют «Систему 1». И иногда в исполнительном разуме происходит сбой и включается «неправильный» блок. Так может происходить и в экономической науке — например, когда для объяснения любого поведения включается «рациональный» блок, на основе чего делается неверный вывод, приводящий к катастрофическим для экономики последствиям (как в случаях глобальных финансовых кризисов начиная в 1929 года (Гэлбрейт). Вторая причина ошибок разума — неверная иерархия уровней в поведении. Если цель ошибочна, то разумные действия, направленные на ее достижение, будут означать для стороннего наблюдателя пример ошибки разума. Разумные размышления или действия, примененные в несоответствующих им обстоятельствах, будут «глупыми». Типичным примером подобной ошибки является «шоковая терапия» в девяностые годы в России — разумные доводы об эффективности рыночного метода ценообразования, примененные к неподходящим обстоятельствам постсоветской экономики, в которой отсутствовали рыночные институты. Третья причина ошибок разума — отклонение разума на любом уровне его иерархии от высшей цели — обретения счастья. При всей эфемерности этого понятия (конечно, существует достаточное количество исследований на эту тему, но вряд ли они могут дать исчерпывающий ответ на вопрос, что такое счастье и как его достичь), мы интуитивно понимаем, какое действие — это шаг в сторону счастья, а какое — шаг от него. Применительно к экономике использование суррогатов счастья — таких как ВВП, среднедушевой доход, доля безработных, и т. д., и т. п., — уводит нас от «правильной» цели и легитимизирует решения, противоположно направленные. Мы хотим повысить доступность лекарств, даем рекомендацию установить потолок цены, тем самым провоцируем дефицит и развитие черного рынка. Если бы мы не упирались в желание сделать цены ниже, можно было бы предложить другое «разумное» решение.

Далее автор разбирает четыре типа ошибок, приводящих к тому, что разум оказывается поверженным. Это когнитивные ошибки, аффективные ошибки, ошибки коммуникации и «поверженная воля» (не исключаю, что в последнем случае имеет место не очень удачный перевод). Рассмотрим эти ошибки и то, как они проявляют себя в экономической науке.

Первая группа — когнитивные ошибки. К ним автор относит предубеждения, суеверия и догматизм.

Первая и третья из них в полной мере применимы к современной экономической науке.

Предубеждения в экономической науке называют предпосылками, и они образуют систему экономических аксиом — люди рациональны, фирмы действуют, максимизируя прибыль, фирмы производят дискретные товары стандартного качества (в идеале — по одному товару), используемые ими ресурсы однородны и приобретаются на конкурентных рынках, государство существует, чтобы бороться с провалами рынка. По сути, любая математическая модель в экономике — это настолько большое упрощение действительности, что «сухой остаток», тот вывод, к которому она приводит, может рассматриваться именно как предубеждение, как вывод настолько далекий от реальности, что постоянно приходится повторять «при прочих равных условиях». В этой ситуации «бритва Оккама» отрезала от экономики вместе с несущественным многое важное. Именно поэтому часто макроэкономические регуляторы не работают так, как должны. Именно поэтому борьба с инфляцией не дает положительного эффекта в реальном секторе, а лишь не допускает негативных эффектов от собственно роста цен. Также предубеждения формируются на уровне «линейного» восприятия ученых. Дурным тоном у либеральных экономистов считается любое упоминание Р. Оуэна, К. Маркса, В. И. Ленина, Дж. К. Гэлбрейта (если только не вместе со словами «ошибка» или «заблуждение»). И, наоборот, для настоящего марксиста табу — использование в своих работах имен А. Маршала, П. Самуэльсона, М. Фридмена и Г. Беккера. Иногда кажется, что это предубеждение уже переходит в статус суеверия.

Догм тоже достаточное количество в экономической науке: рынок — наиболее эффективный механизм обмена; рост благосостояния людей — абсолютное благо; человеческий эгоизм служит благу экономики с целом; трансакционные издержки определяют размер фирмы. Законы, которые в естественных науках получаются через многократно повторенный опыт и затем логически обосновываются (или, наоборот, возникают как идея и затем многократно подтверждаются), в экономике не могут проходить такой путь. Даже на микроуровне невозможно создать условий повторяемости экономического эксперимента, разве что в очень «стерильных» условиях, но тогда практическая ценность полученных выводов становится пренебрежительно малой. Экономику можно было бы назвать безобидной игрой ума, но ее практические выводы затрагивают каждого: что и почем продается, какую мы получаем заработную плату, какие налоги платим — все эти решения являются «вотчиной» практического разума, и он совершает массу когнитивных ошибок, полагаясь на сформулированные в других исторических и экономических реалиях выводы.

Как говорит Х. А. Марина, все эти три когнитивные ошибки, помноженные на претензию ко владению абсолютной истиной и призыв к действию, представляют собой не что иное, как фанатизм. И порою экономическая мысль также становится жертвой такой комплексной ошибки разума. Так было в Кембридже на рубеже XIX и XX вв. — когда осознанно укоренялась неоклассическая парадигма, во времена Советского Союза — когда политэкономия читалась строго по утвержденным партией учебникам, и существует сегодня локально, в рамках отдельных научных школ, где альтернативные точки зрения априори признаются ересью лишь потому, что не тождественны набору принятых догм.

Автор цитирует Вольтера: «Фанатизм — это слепое и страстное рвение. порождающее нелепые, жестокие и несправедливые деяния, которые совершаются не только безо всякого стыда и угрызений совести, но, напротив, с радостью и утешением.». Ничего не напоминает? Не с теми же радостью и утешением реформаторы 90-х годов рассказывали, как вдохновенно они боролись с наследием советской экономики и как возводили в ранг своих достоинств то, что более 20 миллионов человек оказались за чертой бедности, умерли в нищете или эмигрировали в поисках лучшей доли.

Также Х. А. Марина говорит и о бессознательных, «токсичных» убеждениях, группируя их следующим образом: немотивированные суждения («если фирма не стремится максимизировать прибыль, она разорится»), выборочное абстрагирование («поведение фирмы тождественно поведению ее руководителя»), неоправданные обобщения («стимулирование экономики в прошлом десятилетии при помощи госрасходов привело к росту инфляции, значит, нельзя направлять дополнительные доходы бюджета в реальный сектор»), превознесение или принижение («приватизация иногда оборачивалась расхищением собственности, значит, нельзя доверять важные объекты в частные руки»), дихотомический образ мышления («если ты сторонник экономической свободы, ты не можешь выступать за ограничение конкуренции в любом виде»).

Второй блок ошибок разума, ведущий к его поражению, — аффективные ошибки. Здесь Х. А. Марина связывает способность их преодоления с наличием «эмоционального интеллекта» и выделяет три основные причины поражения разума: 1) импульсы, в том числе обусловленные потребностями; 2) эмоции и чувства; 3) привязанности. Все эти проявления нерационального в нас определенным образом влияют на принимаемые решения, делая недостижимыми лучшие варианты действия.

Казалось бы, этот тип ошибок неприменим к анализу экономической теории — науке, царству рациональных умозаключений и строгих концепций. Но нет, эмоции, чувства, привязанности делают экономистов рабами тех научных школ, в рамках которых они воспитывались. Для «неоклассиков» и «монетаристов» органически неприемлемы теории марксистской школы и концепции централизованного планирования, представители институционального направления не приемлют разговоров о рациональном индивиде, и существующие границы научных направлений они охраняют не из стремления к научной точности и корректности теорий, но преисполненные чувства ненависти или презрения к своим оппонентам. Аффективный компонент, неизбежно присутствующий в их позициях и наиболее ярко проявляющийся в их публичных выступлениях, мешает объединению интеллектуальных усилий ведущих научных школ в экономике, оставляя каждой школе удел «вариться в собственном соусе», любоваться своими достижениями, строить здание экономической теории в своем измерении без шансов на признание всем научным сообществом. Недаром у нас не появляются признанные мировые лидеры, не совершаются открытия: будь такое открытие совершено и даже опубликовано, значительная часть ведущих ученых предпочтут его не заметить, так как оно им просто не нравится, оно внесет диссонанс в их простой и логичный мир ограниченных моделей и законов.

Разберем последовательно все три составляющие аффективных ошибок. Первая — импульсы и потребности. Увести ученого-экономиста от поиска истины можно легко, эксплуатируя самую универсальную потребность — в материальном благополучии. В России 90-х годов гранты на исследования по экономике давались практически исключительно только представителям неоклассического направления, ратующим за развитие конкуренции и рыночной экономики, приватизацию государственной собственности. И вполне естественно, что потребность в получении грантов рождала однозначно позитивное, некритичное восприятие тех теорий, следование которым позволяло получить вожделенное финансирование. Мотивировать себя на отказ от прежних убеждений, чаще всего близких к марксистским, без двигателя-потребности было бы крайне сложно.

Здесь же, в голодные для ученых 90-е годы, такая потребность в виде материального благополучия плавала на поверхности.

Вторая составляющая — эмоции и чувства, мешающие непредвзятому восприятию теории.

Экономическая наука имеет дело с людьми, с обществом, и поэтому любой ее вывод верифицируется при помощи системы ценностей индивида. Если мне «не нравится», как корпорации загрязняют Землю и как все большая часть дохода оказывается в руках 1 % наиболее богатых людей, я не смогу быть приверженцем неоклассической концепции, сколь бы разумной и аргументированной она ни была. И, наоборот, если я — предприниматель, люблю книги Айн Рэнд и не раз пострадал от действий чиновников, я не буду поддерживать курс на усиление роли государства, на повышение налогов и перераспределение доходов в пользу бедных. И в этой позиции также будет 90 % эмоций и только остальные 10 % — разума.

Третья составляющая — привязанности. И пусть всем известно утверждение, что «неспособность изменять свои убеждения — признак ограниченности ума», большинство экономистов настойчиво сохраняют верность принятым однажды убеждениям. Они совершают инвестиции своего интеллектуального капитала в статьи, книги, выступления, продвигая определенные идеи, и изменить им означает признать ошибочность, «убыточность» произведенных ранее инвестиций. Не проще ли плыть по течению, получая дивиденды от признания? И к тому же ученый может быть привязан к своим книгам не меньше, чем к своим ученикам. К этому можно приплюсовать личную неприязнь некоторых научных лидеров (достаточно вспомнить известный «спор о методе»), клановый характер организации научных школ, — и станет понятно, что, к сожалению, все названные виды аффективных ошибок «рулят» учеными не меньше, чем их тяга к истине, а порой и больше.

Третий вид ошибок — ошибки коммуникации. В книге автор выделяет «ошибки в разговорах с самим собой» и «ошибки в разговорах с окружающими». Экономисты до сих пор не имеют более-менее единого языка, позволяющего вести сущностные глобальные дискуссии о базовых категориях науки: благосостояние, национальное богатство, прибыль, стоимость, труд, товар, — для каждого найдется с десяток альтернативных подходов, использующихся в различных научных школах. До сих пор нет ответа на вопрос, что такое труд, — «системообразующая» потребность человека, или тяжкая повинность, или и то и другое одновременно. Аналогично и с благосостоянием (благополучием, счастьем) — набором понятий, описывающих цель функционирования экономических систем.

Различная их трактовка приводит к тому, что разные экономисты ратуют за такие варианты «осчастливливания» народов, как медикаментозная борьба со стрессом или гарантированный доход.

Как итог сложившейся практики, когда у ведущих ученых и школ нет стремления к выработке единого понимания сущности базовых категорий, становится невозможным широкий научный диалог, верификация и приращение знания (за исключением результатов прикладных исследований, не имеющих глобальной, общечеловеческой ценности). На это накладываются и «трудности перевода», почти незаметные для представителей естественных наук и наук о жизни. Те теоретические вопросы, которые среди российских экономистов воспринимаются как важнейшие и требующие обсуждения (например, о природе труда, природе капитализма, природе стоимости) — на Западе давно переведены в практическую плоскость и имеют сугубо прикладные определения, удобные в эмпирических исследованиях.

Экономисты осознанно, а порой и не замечая этого играют понятиями (не зря прижилось выражение «есть три вида лжи — ложь, наглая ложь и статистика» — его сейчас применяют чаще всего, когда обсуждают именно экономическую статистику), запутывая не только себя, но и окружающих.

Например, что такое «макроэкономическая стабильность», за которую так бьются практикующие в Банке России и Минфине экономисты, поддерживаемые многими научными институтами? Это не состояние экономики как таковое, это определенные диапазоны изменения выбранных («назначенных») показателей, которые имеют субъективную природу. Никто не верит в 4%-ю инфляцию, в ее постоянное снижение, хотя на бумаге все верно, просто расчет ведется по определенной группе товаров, к части из которых большинство населения не имеет отношения. «Рост зарплат опережает рост производительности труда» — тревога, будет инфляция! А может, зарплаты просто догоняют эту самую производительность и следует ожидать роста потребительского спроса и готовиться к нему? Дискуссии экономистов ведутся не на сущностные темы, а по поводу понимания выявляемых тенденций, по поводу их верного «толкования». И в этом смысле коллективный разум экономической науки терпит полный крах.

Четвертый тип ошибок — «поверженная воля». В общих чертах здесь идет речь о том, что человек должен усвоить четыре навыка: сдержать порыв, размышлять, принимать решение, прилагать усилия.

Проблемы с усвоением этих навыков приводят к поражению разума. В экономике 99 % решений принимаются интуитивно или шаблонно, что иногда бывает уместно, но порой свидетельствует о сбое в механизме проявления воли, необходимого для торжества разума. Экономическая наука крайне редко оказывается действенным средством в руках практикующего экономиста.

Я не говорю сейчас о применении готовых рецептов — речь о возможности применения методологии экономической науки к решению практических задач. Часто знание законов развития экономики не приводит к их использованию на практике. Задайтесь вопросом, насколько часто вы применяли свои экономические знания (не прикладные, а более общего характера) для решения личных и рабочих проблем. Уверен, что крайне редко. В значительной степени это связано с дефектами на каждой из названных выше стадий: мы поддаемся эмоциям, мы не склонны (не успеваем) размышлять, мы боимся принимать решения, и мы ленимся прилагать усилия для воплощения решения в жизнь.

Экономическая наука остается «книжной», пока ее выводы не проверит, не опровергнет или не подтвердит сама жизнь.

Наверное, не вполне справедливо по отношению к Х. А. Марине, что большая часть рецензии его книги оказалась посвящена экономической теории и ее проблемам, но, с другой стороны, это здорово, когда книга начинает жить своей жизнью, будоража те темы и вскрывая те проблемы, о которых сам автор не задумывался или не говорил явно. Это означает, что книга удалась. Сегодня, когда междисциплинарный синтез создает условия для вывода науки на качественно новый уровень, можно выразить робкую надежду, что книга испанского психолога «Поверженный разум. Теория и практика глупости» принесет пользу и экономистам.

Вестник Челябинского государственного университета. 2017. № 5 (401). Экономические науки. Вып. 57. С. 179—183.

No votes yet.
Please wait...

Просмотров: 18

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code