ГЕНЕЗИС ИНСТИТУТА ВМЕНЯЕМОСТИ (ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД)

А. С. Богданова

Рассматриваются история возникновения, становления института вменяемости, его оформление и толкование в трудах русских мыслителей права XIX в. (Н. С. Таганцев, И. Г. Солнцев, Н. Д. Сергеевский и др.). Раскрывается роль учений И. Канта и Г. Гегеля о свободе воли как базовой концепции вменяемости, послужившей основой будущих изысканий.

Ключевые слова: вина, вменяемость, невменяемость, свобода воли, уголовное право, И. Кант, Г. Гегель, И. Солнцев, Н. Таганцев, ограниченная вменяемость, вменение.

 

В каждой отрасли права есть вопросы, которые носят философский, краеугольный характер и имеют не одну вековую историю, их решению посвящены десятки, а то и сотни научных трудов. Например, при исследовании административного права возникает вопрос о характере исполнительной власти, в гражданском праве — договора мены. Немало открытых тем и в уголовном праве. Одной из наиболее давних точек столкновения мнений служит институт вменяемости.

Если обратиться к древнему миру, то можно с уверенностью сказать, что зачатки института вменяемости присутствовали еще в римском праве. Имелись отдельные постановления по исключению из судопроизводства дел с участием малолетник, умалишенных ввиду их неспособности быть ответственными за совершенное преступление. Но данные решения носили частный характер и не объясняли причин, лишающих индивида возможности познавательно-оценочной деятельности и способностей к осознанным деяниям.

Указание на особое, изолированное от уголовного судопроизводства рассмотрение дел для определенных категорий лиц имелось и на Руси (указ князя Владимира о «церковных судах»). Таких лиц освобождали от судебных тяжб с одновременной передачей под присмотр монастырей. Считалось, что преступление совершается лицом под влиянием бесов, злого духа, а церковные обряды, житие по нормам единого бога должны были помочь изгнать нечистого из тела человека. Причина невменяемости в Древней Руси носила теологический характер.

Вышеназванные примеры иллюстрируют развитие правовой мысли в древнем мире — в про- топраве вменяемость субъекта не рассматривалась. Применение наказания строилось лишь на факте совершения преступного посягательства. В редких, исключительных случаях лицо не подлежало судопроизводству, то есть выделялось из уголовного процесса при одновременном сохранении его статуса как субъекта уголовного права. А на Руси — и с применением к нему особых религиозных мер наказания.

В последующем издавались приказы, указы и статьи, в которых отдельные нормы предусматривали возможность освобождения от уголовной ответственности душевнобольных (новоуказные статьи «О татьбах, разбоях и убийственных делах» 1669 г.; Уголовное уложение 1813 г.). Однако сам институт вменяемости сформирован не был.

Исторически первым нормативным актом, обобщающим накопленный опыт и знания психологии и права в области вменяемости лица, стал Уголовный кодекс (УК) Франции 1810 г. В ст. 64 кодекса прописывалось: «.нет преступления, ни проступка, если во время совершения деяния обвиняемый был в состоянии безумия» [6. С. 63]. В России вопрос о невменяемости на законодательном уровне был впервые решен лишь в 1845 г. — в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных (ст. 92, 95, 96).

Однако сама правовая мысль в области сознательного руководства своими действиями зародилась намного раньше, примерно к 1670-х гг. Тогда немецкий юрист-философ Самуэль фон Пуфендорф сформулировал в рамках уголовного права понятие вины, согласно которому лицо, преднамеренно совершившее деяние, отвечает за него. Высказанное положение имело огромное значение, так как благодаря ему было заложено положение о руководящей роли индивида в совершении преступного акта, хотя и с сохранением теологического обоснования. Категория «преступление» была обособлена от мистического протекционизма в сторону индивидуальных, личностных начал.

По мере того как сугубо божественная картина мира сменялась рационалистическо-гуманны- ми положениями, философы и юристы все больше стали разрабатывать положения о личности как причине причин. Возникла прогрессивная потребность познать, что руководит действиями юдей. Почему человек, имея выбор поступать по закону или нарушить нормы права, нередко выбирает второе? К познанию выставленных потребностей обратились в своих размышлениях видные философы XVIII — XIX вв. И. Кант и Г. Гегель.

Кант рассматривал вменяемость с точки зрения свободы воли. Человек — часть мира природы, в котором все гармонично и взаимосвязано. Однако ему от природы свойственно злое начало, которое коренится на хрупкости и уязвимости человеческого сердца. Наши поступки испытывают на себе влияние внешних законов, причин, факторов. Однако разум при жесткой последовательности эмпирического мира свободен. Свобода воли есть «воля, подчиненная нравственным законам». Она может действовать независимо от посторонних определяющих ее причин подобно тому, как естественная необходимость была бы свойством причинности всех лишенных разума существ — определяться к деятельности влиянием посторонних причин [4]. Следовательно, свобода воли присутствует в каждом существе, которые сознают в себе свою волю.

Категорию «свободной воли» использовал в своих трудах и Г. Гегель. По его мнению, она проявляется при постижении законов необходимости, в согласии с которыми человек выстраивает свое поведение. Но в отличие от Канта Гегель считал, что мышление и воля человека слиты воедино, всегда присутствуют вместе. С его точки зрения, «различия между мышлением и волей — лишь различие между теоретическим и практическим отношением» [2. С. 67]. Следовательно, вменение лицу в вину деяния возможно при наличии этих двух величин — воли и мышления. Вменяемым будет признаваться человек, который знал что деяние запрещено уголовным законодательством, и каковы могут быть последствия, и хотел совершения данного деяния. Упомянутую трактовку Гегель дублировал и на невменяемость, впервые цельно определив сущность данного института. «Неопределенность, которая, однако, может приниматься во внимание лишь тогда,— писал он,— когда речь идет об идиотизме, сумасшествии и т. п. и о детском возрасте, ибо лишь такие решающие состояния уничтожают характер мышления и свободу воли и позволяют рассматривать совершившего поступок, не почитая в нем мысля- шего и волящего» [Там же. С. 164].

Философские концепции о свободе воли сыграли ключевую роль в становлении института вменяемости, выступив в роли руководящих начал выделения основных критериев личности субъекта права и вменяемости в частности. Так, криминалисты-кантианцы раскладывали вменяемость на две составляющие — свободу воли и способность мышления, а криминалисты-гегельянцы квалифицировали только один признак — свободу воли. Хотя данный институт лишь отдаленно был схож с вменяемостью, нельзя не подчеркнуть заслугу философских концепций Канта и Гегеля в том, что за счет учений о воле лица как руководящего постулата его деятельности впервые был обозначен подход к характеристике субъекта права с точки зрения руководства своими действиями. И поставлен вопрос о том, почему свобода воли доступна не всем. Каждая из теорий нашла отражение в истории российской криминалистической мысли.

Гавриил Солнцев (видный деятель первой половины XIX в., профессор, а позже ректор Казанского университета) первым в российской правовой мысли используя понятия «вменение» и «невменение», фактически затронул тему «вменяемости» и «невменяемости» лица. Он считал, что деяние может быть вменено лицу лишь тогда, когда данное деяние совершенно свободным. Свобода предполагает, что «какое-либо деяние, преступным именуемое, имело разум и свободную волю» [10. С. 194]. Душевнобольные и страдающие «сильными болезнями» такими способностями не обладают. К таким категориям лиц, Г. Солнцев относил «природных дураков», сумасшедших и безумных. Указанная градация лиц, которым деяния не могут быть вменены в вину, отраженная в учебнике «Российское уголовное право» (первый учебник русского права, а не законодательства), представляет собой попытку выделения медицинского критерия невменяемости.

Вменяемость как свободу воли в своих трудах также рассматривали В. Евпатьевский, С. Будзинский, А. Лохвицкий, С. Баршев, Н. Неклюдов, П. Калмыков.

Таким образом, для российской криминалистической мысли первой половины XIX в. характерно рассмотрение свойств субъекта с точки зрения наличия интеллектуальных и волевых качеств только в контексте «невменения» (то есть когда лицо не может быть субъектом уголовного деяния) без использования самой категории «вменяемость». Оно подменялось более широким понятием «вменение», куда наряду с факторами психологической оценки личности виновного входили субъективные (малолетство) и объективные данные (крайняя необходимость). Следовательно, можно говорить о существовании единого института требований к лицу, совершившему деликт, в котором присутствовали элементы вменяемости (невменемости), возраста, обстоятельств, исключающих преступность деяния, без самостоятельного их оформления. И это при том, что в научном обиходе широко использовался термин, обозначающий ее отдельный случай — «невменяемость». В России первым данный термин сформулировал В. Спасо- вич. Под невменяемостью русский криминалист понимал состояние, в котором «по отсутствию или искажению сознания деяние данного человека не могут быть признаны сознательными» [8. С. 117].

Только во второй половине XIX в. в российской правовой среде стали использовать термин «вменяемость». Однако согласия ученых в вопросе его трактовки не было, как нет до сих пор. Порой выдвигаются нетрадиционные гипотезы, в которых «вменяемость» характеризует не состояние субъекта, а само преступление. Правовая мысль указанного периода характеризуется развитием, противоречивостью подходов и широким обсуждением критериев вменяемости. Факторами, послужившими толчком к самостоятельному оформлению института вменяемости, можно считать реформирование уголовного законодательства в 1845—1860 гг., а также влияние на русскую мысль трудов А. Бернера.

Немецкий криминалист сформулировал понятие и сущность вменяемости, раскрыл критерии невменяемости. С его точки зрения, вменяемость
— это правовая категория, которая синонимична уголовной ответственности, и для ее признания требуются: «1) самосознание; 2) сознание внешнего мира и 3) развитое сознание» [1. С. 342]. Особо Бернер подчеркивал, что недостижение установленного уголовным кодексом возраста уголовной ответственности выступает фактором, исключающим преследование ввиду невменяемости субъекта.

С точки зрения развития современного уголовного права, предложенная трактовка вменяемости грешит несколькими базовыми неточностями (например, сращивание индивидуально-психологических качеств и физиологических особенностей развития лица), однако нельзя не отметить главного ее достоинства — указания на правовой характер вменяемости.

Интересно, что встречались иные точки зрения, когда трактовка невменяемости не ограничивалась рамками юстиции. Так, в 1847 г. Г. Блосфельд в структуре невменяемости выделил три компонента — психологический (естественное состояние души), моральный (повиноваться совести) и юридический (знать и повиноваться закону). Данный пример иллюстрирует неоднозначность понимания явления невменяемости как элемента характеристики индивида, существующего вне правового поля уголовного законодательства.

Видная роль в разделении понятий «вменяемость» и «вменение» с самостоятельным обособлением первого принадлежит польскому деятелю, правоведу В. Спасовичу. В его работах учение о вменяемости получило глубокое и широкое обоснование. В учебнике русского уголовного права 1863 г. В. Спасович трактует вменяемость как «состояние человека, в котором по присутствию в нем сознания он внутренне свободен, так что совершаемые им действия могут быть отнесены на его счет, ставимы ему в вину» [8. С. 117]. Тем самым понятие вменяемости рассматривается с точки зрения представлений о свободе «сознания», свободе выбора индивида и о самосознании. Для данной свободы характерен выбор мотива своего поведения посредством постоянной борьбы страсти, ума и совести (нравственные чувства). Противоправным будет признаваться поведение, продиктованное «себялюбивыми» мотивами — страстью и умом. Основания невменяемости у Спасовича имели общий характер.

Спасович не ограничивается только трактовкой понятия вменяемости. Он первым в истории российского правового сообщества выделил виды (стадии) вменяемости: 1) полная вменяемость; 2) полная невменяемость; 3) ослабленная вменяемость [Там же. С. 119]. Тем самым оформил существование единого института «вменяемости», рамках которого функционируют три подвида — не как обособленные и противостоящие явления, а как взаимосвязанные и взаимообусловленные состояния. Признается существование института ограниченной вменяемости.

Данную точку зрения поддерживали Н. Сергеевский и Л. Владимиров. Ученые констатировали, что существуют состояния, отличные от идиотизма, при которых лицо сохраняет способность к руководству своими действиями, мотивации и осознанности выбора, но не может реализовать их в полной мере, как нормальный человек. Тем самым указанная категория психических больных не освобождается от уголовной ответственности, но, исходя из степени проявления симптомов болезни, имеет право на снижение наказания.

Обращаясь к трудам Н. Сергеевского, можно отметить определение вменяемости как «особой способности лица учитывать закон при руководстве своей деятельностью» [7. С. 260]. Вменяемость рассматривалась им с точки зрения усвоения требований закона за счет понимания совершенного деяния в контексте окружающих явлений, предвидения последствий, осознания норм закона и соотношения совершенного деяния и закона. Невменяемость заключалась в лишении душевных сил и способностей, предусматривающих применение уголовной ответственности за содеянное. Развивая медицинский критерий невменяемости, Н. Сергеевский включил в него: малолетство, идиотию, глухонемоту, старость, душевные болезни, беспамятства, вызванные болезнью, недобровольное сильное алкогольное опьянение и сонные состояния.

Л. Владимиров также рассматривал вменяемость как правовое явление. По его мнению, вменяемость — «способность человека отвечать перед законом за совершенное деяние, физическое свойство и правовое значение которого он осознавал и на которое он решился актом свободного волеизъявления». Следовательно, способность человека принимать решения со знанием обстоятельств и правовых предписаний будет тем необходимым условием для вменения содеянного ему в вину. Основанием признания лица невменяемым служит идиотизм. Л. Владимиров считал необходимым проведение обязательного медико-психологического обследования обвиняемого в уголовном процессе в случаях, когда деяние влечет назначение наказания не меньше тюремного заключения. Его взгляды в будущем способствовали включению в судебный процесс судебной экспертизы как одного из вида доказательств.

Однако третичная система отражения психического здоровья лица в уголовной науке и законодательстве поддерживалась не многими авторами. С критикой данного положения выступили А. Кистяковский (рассматривал уменьшенную вменяемость с точки зрения вменяемости в целом), И. Капец, основатель российской психиатрии В. Кандинский (несмотря на разные степени психических расстройств существуют всего две формы вменяемости — вменяемость или невменяемость, причем последняя не нуждается в детальном описании причин; данная точка зрения имела большое влияние в период становления советского государства, в результате чего на практике стали приниматься экспертные заключения с расплывчатым диагнозом) и Н. Таганцев.

Изучив детерминические учения Д.-С. Милля о причинной связи всех явлений как сумме положительных и отрицательных условий,

Н. Таганцев пришел к выводу о причинности и обусловленности уголовных дел. С его точки зрения, преступление — это результат внутренних детерминантов личности. И только в тех случаях, когда лицо может сознательно диктовать свои действия, выбирать мотивы поступков, присутствует вменяемость. Вменяемость — своего рода дееспособность.

Деяние не может быть вменено в вину лицу, когда его психическое состояние, обусловленное фактом болезни, лишало его возможности действовать осознанно. Следовательно, для невменяемости важно не само наличие болезни (причина невменяемости), а вызванное этим расстройство психической сферы (юридический критерий). Причины невменяемости, согласно подходу Н. Таганцева, имеют естественный (малолетство) и приобретенный (болезненное состояние организма) характер.

Введение в законодательную практику института уменьшенной вменяемости, по мнению Н. Таганцева, является не просто излишним, а нежелательным ввиду туманности и необъективности указанного понятия: «С одной стороны, глупость, опьянение, душевная неуравновешенность и т. д. имеют так много степеней и оттенков, что сами пределы уменьшенной вменяемости представляются слишком слабо очерченными, а с другой стороны, далеко не всегда в подобных состояниях можно приискать основания для уменьшения наказания» [9].

Рассматривая эпоху бурного развития и обогащения знаний об институте вменяемости, стоит отметить малоизвестный факт: именно тогда была предложена современная структура невменяемости. Впервые о выделении юридического и медицинского критерия заявил А. Вульерта.

Для него невменяемость представляла собой сочетание обоих критериев как равнозначных элементов.

Таким образом, подводя итог всему сказанному о развитии правовой мысли в области вменяемости лица, отметим следующие положения:
1. Зачатки фактического института вменяемости в России можно отметить еще в период развития Киевской Руси.
2. Свои корни полемика о вменяемости субъекта уголовного права берет из философии И. Канта, Г. Гегеля.
3. На протяжении первой половины XIX в. русские криминологи рассматривали вменяемость с точки зрения наличия воли в деятельности лица.
4. Сам термин появился только во второй половине XIX в. Однако вменяемость формулировалась по-разному: как дееспособность, понимание и использование закона в руководстве своей деятельностью, способ
ность отвечать за свои поступки. При этом все ученые рассматривали вменяемость как обязательную предпосылку уголовной ответственности.
5. Выдвигались гипотезы о существовании в рамках института вменяемости трех элементов: вменяемости, ограниченной вменяемости и невменяемости. Однако сперва они были восприняты с опаской ввиду отождествления ограниченной вменяемости с уменьшенной ответственностью и не получили воплощения на практике. Вменяемость не имела временных рамок и рассматривалась на всем этапе жизни человека — как до, во время, так и после совершения преступления.

Список литературы

1. Бернер, А. Ф. Учебник уголовного права: части Общая и Особенная / А. Ф. Бернер. — СПб. : Изд-во Н. Неклюдова, 1865. — 754 с.
2. Гегель, Г. В. Ф. Философия права : пер. Д. А. Керимова и В. С. Нерсесянца / Г. В. Ф. Гегель. — М. : Мысль, 1990. — 524 с.
3. Кандинский, В. Х. К вопросу о невменяемости / В. Х. Кандинский. — М., 1890. — 240 с.
4. Кант, И. Основы метафизики нравственности [Электронный ресурс] / И. Кант // Психотерапия и философия : сайт. — URL: http://elena.romek.ru/learning/kant02.htm
5. Кистяковский, А. Ф. Элементарный учебник уголовного права: Общая часть / А. Ф. Кистя- ковский. — Киев, 1875. — 413 с.
6. Павлов, В. Г. Субъект преступления / В. Г. Павлов. — СПб. : Юрид. центр Пресс, 2001. — 318 с.
7. Сергеевский, Н. Д. Русское уголовное право: часть Общая : пособие к лекциям / Н. Д. Сергеевский. — СПб., 1887. — 364 с.
8. Спасович, В. Д. Учебник уголовного права / В. Д. Спасович. — СПб., 1863. — 438 с.
9. Таганцев, Н. С. Уголовное право. Общая часть / Н. С. Таганцев // Правознавецъ : электрон. б-ка юрид. лит. — URL: http://www.pravoznavec.com.ua/books/letter/36/ %D2/2204#chapter
10. Чучаев, А. А. Понятие и признаки преступления по И. Г. Солнцеву / А. А. Чучаев // Актуал. проблемы рос. права. — 2008. — № 1. — С. 194 — 201.

Библиографическое описание: Богданова, А. С. Генезис института вменяемости (дореволюционный период) / А. С. Богданова // Вестник Челябинского государственного университета. Серия: Право. — 2017. — Т. 2, вып. 1. — С. 98—103.

No votes yet.
Please wait...

Просмотров: 24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code