ПРОБЛЕМЫ РЕГИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ: ИСТОРИЯ, ТЕРМИНОЛОГИЯ, ТИПОЛОГИЯ, МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

В.Я.Мауль, Вестник СВГУ. — 2013. — Вып. 20. — С. 97.

Предпринимается попытка рассмотреть основные теоретические проблемы изучения региональной культуры. На основе накопленного в науке опыта осуществляется систематизация различных понятий и их дефиниций, отражающих различные стороны исследования региональной культуры. Намечается ряд перспективных направлений, позволяющих уточнить и дополнить развитие темы на основе современных познавательных стратегий.

Ключевые слова: региональная культура, региональная история, типология, методология, регион, район, провинция, междисциплинарные подходы.

 

В последнее время в гуманитарных исследованиях произошел поворот в сторону все более интенсивного и методологически глубокого изучения региональной культуры. В повестку дня стал вопрос о формах и методах исследовательских практик регионоведческих работ. Произошедшая смена познавательной оптики была детерминирована рядом принципиальных обстоятельств. Среди них: быстрое развитие и распространение «научного обаяния» культурологии в качестве новой гуманитарной дисциплины, снятие идеологических табу с исследований сферы духовной жизни общества, в том числе связанной с религией, переосмысление источниковедческой ценности памятников культуры для изучения региональной истории и др. В результате в отечественной гуманитаристике наметились позитивные перемены в плане институциональной и корпоративной организации региональных исследований.
Так, например, в 2001 г. на базе Кубанского государственного университета образовался Междисциплинарный научный центр историко-психологических исследований. Задача центра в том, чтобы способствовать междисциплинарной и кросс-культурной кооперации в сфере социогуманитарного знания для более глубокого изучения индивидуальной, коллективной и массовой деятельности людей в конкретных исторически сложившихся ситуациях, которые изучаются культурологически. Предметом их специального интереса является роль своего региона — Кубани и Северного Кавказа — в развитии современной цивилизации [1].

В 2002 г. в Ставропольском государственном университете при активном содействии ученых Историко-архивного института РГГУ был создан научно-образовательный центр «Новая локальная история». Одна из его программных задач заключается в поиске путей преодоления теоретико-методологической несовместимости «старой» и «новой» традиций в российской историографии региональной истории [2].

Подобные же исследовательские цели характеризуют и программу организованного в Рязанском государственном университете «Центра региональных исследований», руководителем которого является известный своими регионоведческими работами историк А.А. Севастьянова. Усилиями сотрудников центра в июне 2001 г. был проведен всероссийский научный семинар «Историография российского краеведения и новейшие методологические подходы». В рамках вторых «Яхонтовских чтений» удалось организовать «круглый стол» по теме «Старое краеведение и новая регионология в пространстве исследовательской ситуации 2002 года» и т. д. [3].

Продуктивные научные разработки региональной истории, географии, экономики, культуры ведутся в Сибири силами университетских преподавателей Омска, Томска, Тюмени, Новосибирска и в других исследовательских центрах. Эта тенденция стала неизбежным следствием роста регионального самосознания и усиления микроисторических тенденций в отечественных гуманитарных науках.

История проблемы

Известно, что культура российских регионов никогда не имела того отдельного статусного и пафосного значения, которым обладала «большая» культура столиц. Однако текст этой культуры вплетен в ткань региональной истории еще плотнее и естественнее, чем это можно наблюдать на уровне глобальной истории страны. В отдельные периоды существования того или иного региона его культурная история нередко как раз и составляла большую часть доступного исследованию современного ученого исторического контекста жизни общества. При этом образ, в который облекалось изучение региональной культуры, всякий раз менялся: «отечествоведение», «отчизноведение», «родиноведение», «краеведение» и др.

Например, до революции 1917 года обязательной частью гимназического курса был замечательный предмет «отечествоведение», в котором сообщались общие сведения о родной стране в историческом, географическом, экономическом и иных отношениях. Учащиеся подробно изучали не только тот регион, в котором живут, но и другие регионы своей страны. Отечествоведение, представлявшее собой синтетический курс нескольких наук, помогало глубже узнать отдаленные уголки огромной России, познакомиться с бытом и нравами многих народов, воспитывало патриотические чувства, значительно расширяло кругозор. Этот учебный курс был тесно связан с предметом «отчизноведение, или родино- ведение», целью которого было познакомить учеников с особенностями той местности, в которой он учится и проживает. В учебниках для средней школы предлагалась следующая дефиниция этого предмета: «местность, в которой мы родились и постоянно живем, <…> называется нашей родиною или отчизною. <…> Та часть географии, которая описывает родину, называется отчизноведением (отчизна — родина, ведать — знать)» [4].

Курсы отечествоведения и родиноведения оказались наиболее важными в программе начального и среднего образования, они формировали образ «малой родины» как части Российского государства. Первоочередным оказалось воздействие отчизноведения с его акцентом на природно-климатических, исторических и культурных отличиях «малой родины», с обязательным учетом этногеографической специфики. Когда понимаешь страну и регион, в котором живешь, глубоко знаешь их историю и культуру, неизбежно проникаешься к ним особыми чувствами. Это эмоциональное ощущение сопричастности своей «малой и большой родине» и формировали названные учебные дисциплины. Написанные живым и сочным языком очерки о российских землях в значительной мере до сих пор не утратили своего значения [5].

Как несколько обособленный тип исторического знания на рубеже XIX-XX вв. начало складываться краеведение, но в качестве массового научно-культурного движения оно сформировалось только в первое десятилетие после 1917 г. В это время во многих губернских, уездных и волостных центрах возникали краеведческие и научно-просветительные общества, кружки и музеи. Новые сословия советского общества проявляли интерес не только к прошлому своих предков, но и тех регионов, откуда они происходили.

Это поистине массовое культурное движение вызвало к жизни огромную литературу историко-краеведческого характера. Сильной стороной краеведения 1920-х гг. был относительно высокий профессиональный уровень исследований, обеспеченный трудами крупных ученых-историков и искусствоведов дореволюционной школы, которые в силу различных экономических и политических причин были вынуждены временно покинуть столицу и переселиться в провинцию. Именно они своими исследованиями на местном материале дали мощнейшей импульс научной деятельности в регионах, формировали провинциальные научно-исследовательские и музееведческие школы, способствовали становлению теоретико-познавательных методик. В краеведческом научном сообществе были налажены тесные контакты, благодаря системе специальных организаций, регулярных съездов и конференций, периодических изданий осуществлялось постоянное общение исследователей из разных регионов страны.

Преобладавшая в этот период позитивистская парадигма исторического знания предопределила серьезный крен в краеведческих исследованиях в пользу политической и социальной истории, в то время как истории культуры отводилась второстепенная роль. Нередко культурные аспекты местной истории и вовсе исключались из нее как несущественные [6].

Но постепенно краеведение сформировало научную традицию изучения культуры отдельных регионов, когда при выявлении местных особенностей культурного развития непременно учитывались аспекты общенационального художественного и исторического процесса, потенциальные источники внешних влияний и заимствований.
Созданные в это время краеведческие экспозиции местных музеев, в которые щедро включались разделы древней живописи, церковных ценностей, рукописных и старопечатных книг, создавали устойчивое представление о культурном своеобразии каждого провинциального города и уезда и степени участия его населения в формировании общерусской культуры.

Расцвет советского краеведения мог бы продлить свои хронологические границы, если бы не действия сталинского режима, развязавшего настоящую войну со скромными и совершенно бесправными подвижниками местной культуры. Они были обречены на перемалывание в жерновах бездушной государственной машины. Развитие практики исторического изучения культуры в регионах было прервано репрессиями против краеведов в 1929-1931 гг. Краеведческое движение, нарушавшее стройность централизованной вертикали власти и управления умами, не могло остаться вне поля зрения власти, бдительно следившей за любыми проявлениями самостоятельности, особенно в сфере духовной жизни. В первую очередь пострадало историко-культурное краеведение, фактологическая сторона которого объективно дисгармонировала со стройной картиной марксистско-ленинской парадигмы истории. Оно было квалифицировано как «гробокопательско-архивное» и ликвидировано [7].

Возобновление внимания к региональной культуре произошло только в 1960-1970-е гг. в связи с начавшимся в стране туристическим бумом, который совпал с расцветом научной реставрации и массовым увлечением древнерусской литературой, живописью и архитектурой, народным искусством и фольклором. В 1980-1990-е гг. активизировались и исследователи в самих отдаленных от центра страны областях. Одной из причин этого стало предоставление государством определенной политической и экономической независимости регионам. У региональных властей возник интерес к истории и культуре своих территорий. Во многих областях в вузах и средних школах были введены курсы краеведения, значительно увеличилась доля регионального компонента в традиционных учебных дисциплинах: отечественной истории, истории русской литературы, музыки, театра, изобразительного искусства, а затем и культурологии.

Историки и исследователи культуры постепенно научились сосуществовать друг с другом и сделали попытку выйти на уровень общей историко-культурной проблематики. Активно эксплуатируя приемы и модели междисциплинарности, они пытаются ликвидировать разрыв между культурой и историей на уровне региональной проблематики. Причем преодоление взаимного отчуждения оказалось не столь уж сложной задачей. Внутренние основания наук прямо располагали к этому. Если история — это наука о людях во времени, то очевидно, что ее развитие вне культурного контекста откровенно невозможно. При этом культура понимается как вид человеческого бытия. Тогда, по словам историка И.Н. Данилевского, становится ясно, что каждый человек культурен. Вопрос только в том, к какой культуре и в какой мере он приобщен [8, с. 188].

Эти синтезные работы показывают, что только в рамках региональной истории региональная культура приобретает полноценное содержание и смысл, перестает быть второсортной копией «общекультурного» процесса. Прекрасным образцом для отечественных исследователей региональной культуры может служить работа французского историка Ф. Броделя о Средиземноморье. Ученый наглядно продемонстрировал комплексный подход к изучению целого региона, который являлся в свое время для европейцев средоточием всего мира, в его совокупности, с выходом за пределы привычных политических рамок и исторических стереотипов и, главное, во взаимодействии с природной средой. Эти познавательные стратегии показали, что культурный фон истории национального строительства можно наполнять новыми красками, если специально исследовать локальные объекты, применять тонкие и сложные методики интерпретации документов, задавать их авторам соответствующие вопросы [9].

Сегодня в российском гуманитарном знании необычайно быстро укореняется понятие «региональная наука», которая полноценно самоутверждается в качестве макродисциплины, оказывая заметное воздействие на отраслевую историческую науку, ее институциональную инфраструктуру, «масштаб» и «стандарт» исторического «письма», язык и стиль историописания. В этой связи российское научное сообщество, академические ученые и преподаватели вузов, занятые разработкой региональной истории, должны выработать сущностные критерии дифференциации ее предметных полей и дисциплинарных полномочий.

Терминология и типология

Существенную семантическую нагрузку в изучении проблем региональной культуры несут ее терминологические и типологические аспекты. Слово «регион» относится к широко распространенным понятиям, к которым мы давно привыкли и часто используем в повседневной жизни. Однако, несмотря на повсеместную его известность, общепринятого понимания до настоящего времени оно не получило. Этот факт свидетельствует о большой емкости и внутреннем богатстве термина, с одной стороны, и о недостаточной изученности данного вопроса — с другой. Стоит подчеркнуть, что такие привычные для нас слова, как «район» и «регион» представляют собой иноязычные заимствования, в то время как термины «край» и «область» этимологически возникли на славянской почве [10].

Нет ничего удивительного, что категории «регионализм», «регионалистика», «регион», «район», «провинция» до сих пор остаются относительно нетвердыми понятиями. Например, «Большой энциклопедический словарь» (1998) знает только один регионализм — течение в американской живописи 1930-х годов. Тогда как специальные словари определяют регионализм как подход к проблемам с позиций интересов и потребностей региона [11].

В то же время регионалистика — это «совокупность дисциплин и направлений, методологических подходов и методических приемов, объектом исследования которых выступает регион или район. К ним относятся: 1) теория районирования; 2) районистика как совокупность методов идентификации (определение таксонов, их ядер), делимитации (оконтуривание, проведение границ между таксонами), построение иерархических сеток районов и их преобразований; 3) регионология (районология, регионика), исследующая закономерности функционирования и развития конкретных регионов (районов); 4) районоведение как часть страноведения; 5) в смежных с географией науках — региональная экономика, региональная социология, региональная демография и др.» [12].

Под провинцией, как правило, понимается территориально локализованная часть страны вне столиц, отличающаяся многоуровневостью и многообразием отличительных черт. Однако термин «провинция» нередко используется как качественное, оценочное понятие при анализе общественной среды в целом, несет преимущественно негативный аспект и акцентируется на явлениях отсталости, местечковости и некой патриархальности. Категория «район» фиксирует крупное территориальное образование, соответствующее принятой сетке экономического районирования (Север, Северо-Запад, Северо-Восток, Центр, Поволжье, Урал и др.). То есть историческое районирование представляет собой выделение районов, обладающих спецификой, особым хозяйственным укладом, способом жизнедеятельности населения, традициями и другими характерными чертами, заложенными в прошлом [13].

Поэтому значительно чаще в гуманитарных науках последних лет используют понятие «регион». Однако и здесь нет полной ясности. Под регионом обычно понимается субъект федерации, но иногда — любая часть ее территории. Типичный пример такого расширительного подхода — когда в регионе видят социологическую квалификацию той или иной административно-территориальной единицы, население которой объединено общими производственно-экономическими взаимосвязями, единой социальной инфраструктурой, местными средствами массовой информации, органами власти и местного самоуправления [14].

В силу сказанного, Е.И. Клеандрову, например, кажется правомерным понимать под регионом самые различные по занимаемой площади территориальные образования, объединенные по каким-либо признакам (политическим, экономическим, социальным, географическим и др.), границы которых могут не совпадать с существующими административными границами государств, краев, городов, муниципальных образований и т. д. На этом основании исследователь условно выделяет четыре типа регионов и предлагает считать:

— супермакрорегионом — территорию группы стран (например, страны Средней Азии, страны Карибского бассейна, страны Ближнего Востока);

— макрорегионом — территорию отдельной страны (например, Россию, Турцию, Ватикан), а также территорию части страны, которая охватывает экономический район (например, Поволжский, Северный, Уральский), или федеральный округ (например, Южный, Дальневосточный, Сибирский), или территорию, которая включает несколько экономических районов или несколько федеральных округов (например, Западный макрорегион России, Восточный макрорегион России);

— мезорегионом — территорию области, края, республики, автономного округа (Воронежская область, Ставропольский край, Республика Дагестан, Чукотский автономный округ);

— микрорегионом — территориальное образование внутри области, края, республики (например, юг Тюменской области) или еще более мелкое территориальное образование (например, г. Тобольск, нагорная часть Тобольска, девятый микрорайон Тобольска) [15].

Однако такие дефиниции и типологию в интересующем нас разрезе следует признать недостаточными. Их усеченность и ограниченность видятся в игнорировании культурной составляющей региональных процессов и явлений. В этой связи интересна, например, позиция, высказанная З.Р. Жукоцкой и Л.Е. Ковалевой, которые считают, что «регион становится регионом, когда индивидуальные смыслы жизнедеятельности человека совпадают или пересекаются с некоторыми глобальными тенденциями, реализующимися на его пространстве». Они не без оснований полагают, что «наиболее адекватно оценить состояние региона» возможно только «вынося на первый план гуманитарную компоненту», и доминирующим признаком здесь становится именно культура [16].

Здесь важно отметить еще одно специфическое обстоятельство. Как известно, огромную роль в региональной структуризации России сыграли мощные колонизационные и миграционные потоки из исторического центра Великороссии во внутренние губернии страны и далее — на ее окраины [17]. Неслучайно колонизацию зачастую считают основным фактором российского исторического процесса. Результатом этого оказалось ослабленное чувство региональной идентичности у населения России. Действительно, экстенсивный тип освоения российского пространства и его стремительные темпы тормозили генезис локального самосознания. Изредка проявлявшие себя интеллектуальные сепаратистские тенденции в виде, например, сибирского областничества, не поощрялись на уровне государственной власти [18].

В ХХ же веке окончательному размыванию региональной идентичности способствовали форсированная модернизация и многочисленные социально-политические потрясения нашей новейшей истории.

При этом следует признать, что регион образует естественно-историческое пространство, в рамках которого протекает социально-экономическая и общественная деятельность проживающих в нем людей. То есть концептуализация региона в качестве социокультурной реальности ведет к пониманию его как сообщества людей, а не просто как территории или общности физического и политического пространства. По справедливому мнению Л. Г. Скульмовской, феномен региона «выявляется в ментальной и практической самоидентификации определенной территориально-культурной общности, в ее осознании себя в качестве самостоятельного субъекта социальной деятельности» [19].

В этом случае регионализм включает в себя представления населения региона о своей малой родине, ее взаимоотношениях с центром и другими регионами, а также формируемую на этой основе определенную модель обыденной жизни и поведенческих стереотипов. В своей совокупности они образуют своеобразную «культурную форму», то есть определенную систему образов мира и культурных коммуникаций. Сюда же включаются нормы отношений между «своими» и «чужими», а также нормы внутригрупповой иерархии [20].

Например, исследовательница О.В. Белова, опираясь на материалы по славянской традиционной культуре, пришла к выводу, что «образ любого этнически или конфессионально «чужого» может быть описан при помощи стандартной схемы». Она выделяет «ряд ключевых позиций, по которым «опознается» чужой среди своих: внешность, запах, отсутствие души, сверхъестественные свойства (способности к оборотничеству, магии и колдовству), «неправильное» с точки зрения носителя местной традиции поведение (обусловленное «чужими» и, следовательно, неправильными, греховными, демоническими ритуалами и обычаями), язык» [21].

И хотя приведенные выше наблюдения относятся к сфере традиционной народной культуры, они все же вполне очевидно дают понять, что регионы и области отличаются друг от друга не только юридическим статусом, но и комбинацией культурных, экономических, экологических, политических или социальных признаков, то есть именно тем, что делает их уникальными. Границы между ними гибки и пористы, поэтому историки должны подходить к объектам своего изучения вне политических категорий и искать другие признаки, которые связывают вместе людей и ландшафты.

В этом смысле каждый российский регион имеет свою глубокую специфику, которая только в сочетании с «общероссийским» менталитетом и делает его самим собой, не позволяя впасть в крайности убогого местничества или имперской унификации. Так, например, Ханты-Мансийский автономный округ, в котором живет автор данной статьи, представляет собой мультикультурное, политическое, экономическое и социальное разнообразие. Здесь проживают отличные от других регионов страны социокультурные сообщества, скомбинированные из черт охотничьих, рыболовецких, оленеводческих, земледельческих и индустриальных этносов, а также полиэтнических групп христиан, мусульман, язычников и пр. Этнические (пограничные) области ХМАО — это несмешивающиеся этно/социокультурные миры, где культурные контакты породили своеобразные типы хозяйствования, быта и многое другое. Опыт их совместного проживания, хозяйствования, природопользования и влияние на ландшафт заслуживает всяческого внимания.

По словам В.М. Кулемзина и Н.В. Лукиной, одно из важнейших методологических положений гласит, «что в основе взаимодействия человека и окружающей среды лежит культура. Уже для самых ранних этапов развития человечества можно говорить о вторжении человека в природу, осуществляемом благодаря фактору культуры, а именно — орудиям охоты. Гораздо позднее взаимодействие двух систем — общества и природы — осуществлялось на основе скотоводства, земледелия и, наконец, индустрии. Характерно, что в этом взаимодействии все решающие события разворачивались и разворачиваются на уровне, определяемом только одной стороной — человеком. Поэтому средства контроля над разрушительным воздействием человеческой деятельности должны быть найдены именно в культуре, в поведении человека» [22].

Современное социокультурное пространство ХМАО рассматривается многими исследователями как сегментированное, соответствующее обществу с фрагментированной структурой. В соответствии с этим интегрирующую роль «центра культуры» можно искать либо в отдельных этнических культурах, либо в традиционной культуре малых народов Севера, либо в модернизационных социокультурных ценностях.

Необходимо выявлять не столько типичные, сколько индивидуальные и уникальные черты, своеобразие культурных феноменов в истории ХМАО. Социокультурную историю региона следует рассматривать в разнообразии и единстве его составляющих, с точки зрения его собственной идентичности и включенности в общероссийский и в мировой культурно-исторический процесс. Интегративная и доминантная роль русской культуры должна способствовать преодолению отчужденности традиционных культур народов Севера от модернизационных процессов в составе Российского государства, а, с другой стороны, сохранению этнокультурной идентичности каждого из народов региона.
Методы исследования

Если исходить из буквального перевода с греческого языка, слово «метод» означает путь или способ познания. Именно в таком понимании необходимо рассмотреть возможные исследовательские подходы к изучению региональной культуры. Вполне очевидно, что современная историография вынуждена отвечать на интеллектуальные запросы времени и обращать внимание на феномен «культуры многообразия». Устоявшимся научным стереотипом в этом вопросе давно уже стало доминирование европоцентризма, в первую очередь, в местных историографиях народов, в разное время включенных в состав Российской империи. Типичным примером может служить книга А.Ф. Леопольдова, в которой история Саратовского края предстает как сколок с общерусской истории. Он строит свое повествование как бы из фрагментов, вырванных из огромной книги истории государства [23].

Историки твердо верили в цивилизаторскую миссию России как европейского государства , несущего плоды просвещения «отсталым» народам. При этом, несмотря на сильное различие культурных миров, большинство исследователей были уверены, что в скором времени произойдет унификация всех сторон жизни «диких» народов по европейско-русскому образцу. Предполагалось, что все регионы и отдельные местности повторяют путь более развитых европейцев. Однако если вдуматься в суть данной евроцентристской формулы, имеющей в основе представление о линейном историческом процессе, то оказывается, что все местные неевропейские культуры и их исторические опыты вторичны по отношению к европейской модели [24].

С последней трети XX в. в академическим сообществе все явственнее стало разрушаться модернистское сознание, а вместе с ним проявилось неприятие глобальных объяснительных схем и наметился отказ от представления о прогрессе и заданности истории как постепенном, неуклонном поступательном движении от низших форм к высшим. Новые принципы изучения региональной истории преодолевают нередко бытующие до сих пор европоцентристские традиции национальных историй [25].

В рамках современных исследовательских стратегий одним из ключевых моментов является поиск адекватного обозначенным целям объекта изучения. К.И. Зубков пишет: «Принято думать, что регион и классическое национальное государство соотносятся между собой как «часть» и «целое», однако «исследования истории государства и истории региона лежат в разных аналитических проекциях и соотносятся с разным бытийным наполнением исторического времени». На региональном и национальном уровнях исследования историк сталкивается с различным «бытийным наполнением», то есть онтологически разными объектами, что делает возможным отнесение региона в данном понимании к категории локальных объектов [26].

В определенном смысле соглашаясь с приведенным мнением, заметим в то же время, что соотношение национальной культуры и ее регионального варианта действительно вполне правомерно рассматривать как связь общего и особенного. Именно такой подход, не уничижая особенности местной истории и культуры, дает возможность лучшим образом выявить их оригинальную специфику и оттенить присущие именно им черты историко-культурного своеобразия.

В наши дни гуманитаристика вынуждена отвечать на потребности современности, которая все больше разочаровывается в евроцентристских универсалиях мира. Получают распространение идеи «мультикультурализма». «Изучение отдельного региона во всем многообразии связей, — отмечает И.Я. Мурзина, — может стать объектом серьезного междисциплинарного исследования, где многообразие связей типологически подобно общероссийскому, но в силу локализованности во времени и пространстве они более очевидны. При обращении к региону как единице культурного пространства России особое место занимают проблемы взаимодействия всех «ветвей» культурного древа, представление об их взаимной обусловленности и связи с конкретными способами организации социальной жизни людьми, живущими в данной территории» [27].

В кросс-культурных областях новой региональной культуры выстраиваются поля полидисциплинарных исследований, в которых при изучении сложных мультисоциальных региональных явлений и мультикультурных локальных объектов происходит встреча различных научных дисциплин. Обозначился новый уровень научных исканий, определяемый в большей степени качественными характеристиками, который стимулировал взаимодействие смежных областей гуманитарного знания и превращение регионалистики в «междисциплинарную» науку. В этом смысле практическую роль могут сыграть такие специфические методы культурологического исследования, как сопоставление анализируемой культуры и ее элементов того или иного народа в определенную эпоху с другими; анализ тенденций и особенностей культурных феноменов, проблемы традиций и новаций в культурном взаимодействии и др. Каждый народ, включенный в исторический процесс, создает свою особую национальную культуру, где обнаруживается его индивидуальность.

Пришло осознание того, что недостаточно дать общие характеристики историко-культурного процесса. Также необходимо проследить его региональные потоки, так как разные структуры, проходя через одни и те же этапы формирования и развития, в конкретно-исторических условиях различных регионов страны приобретали свои неповторимые черты. Многие части исторического знания «своей» культуры перестают противоречить историям «чужих» культур. Следует учитывать, что явления культурного многообразия в современном мире разворачиваются на всех уровнях (глобальном, региональном, локальном), подчеркивают интенсивность взаимодействия различных культурных ансамблей. Нужно лишь иметь в виду неравномерность и асинхронность развития любого процесса в региональном разрезе.

На социокультурную динамику разных территориальных общностей влияет огромная совокупность факторов: исторические особенности освоения пространства, этническая пестрота региона, ландшафтное разнообразие, степень урбанизированности территории и сохранности комплексов традиционной культуры. Кроме того, важно заметить, что региональность должна пониматься не только в территориальном, человеческом (индивидуальном) измерении, но и в темпоральном аспекте. Эта всесторонность, в известном смысле универсализм, придаст региональному культурному объекту самостоятельный онтологический статус. Многое диктуется и собственно цивилизационными особенностями, различиями в типе пространственной самоорганизации культуры и быта. Расширение проблемного поля регионоведческих исследований требует ряда новых методологических подходов и, прежде всего, как уже говорилось, выявления не только типичного, но и особенного в региональных процессах.

Еще одним важным методологическим положением является принцип подвижности «границ» между регионами, который, в свою очередь, зависит от профиля исторического районирования и властной типологии регионов. Следовательно, граница оказывается принципиально важным элементом культурологического понимания региональной стратификации. С помощью категории «границы» «структурируется пространство: без нее все важнейшие противопоставленные зоны. имели бы вид беспредельной аморфной протяженности. По наблюдениям лингвистов, главным в слове «граница» является семантика «разграничения». «Граница (грань) — это то, что предполагает раздел между двумя качественно различными участками пространства, или, если угодно, между двумя пространствами» [28].

В современной науке обосновывается идея о том, что пограничную историю необходимо рассматривать на стыке зон не столько историко-культурного обмена, сколько историко- культурного взаимодействия. Совместные географические границы таких зон являются важным, но не единственным фактором взаимодействия. Поэтому дополнительно к пространственному и временному принципам предлагается использовать структурный принцип анализа, требующий рассматривать взаимодействие определенных структур — эмпирических социокультурных систем (философии, религии, политики, искусства, морали, права, экономики, типа личности и т. д.). Руководствуясь данным принципом, можно обнаружить целый ряд тончайших механизмов социокультурного взаимодействия [29].

Следует указать, что развитие исторической регионалистики меняет сами принципы подхода к пониманию исторического процесса. Некоторые авторы вообще предлагают изучать историю России исключительно как историю «региональных пространств» и «областных культур» [30].

Региональная история появляется тогда, когда регион обладает своей специфической историей, порождаемой особенностями этнического, культурного, религиозного и прочего порядка, выделяющими его из числа других районов страны. Кроме того, исследование административно-территориального деления страны позволяет не только проследить основные этапы и особенности региональной и национальной политики, но и выделить основные ее принципы: игнорирование местных особенностей; планово-распределительная система; неравномерность размещения и преобладание экстенсивных форм эксплуатации ресурсов отдельных районов [31].

Названные обстоятельства объясняют возрастающее значение в культурологических исследованиях микроисторического анализа. Исследовательские реконструкции, «осуществленные благодаря концентрации на ограниченном поле наблюдения, будь то деревня, часть города, социальная группа или даже один или несколько индивидов, позволят качественное расширение возможностей исторического познания. благодаря максимально многостороннему и точному освещению исторических особенностей и частностей, характерных для общности индивидов исследуемого района, взаимосвязь культурных, социальных, экономических и политико-властных моментов раскрывается как взаимозависимость всех объектов исторического бытия». Вероятно, для решения подобной задачи должна быть разработана специфическая методика сопряжения данных и источников, позволяющая бросить более пристальный взгляд на местную и региональную истории [32].

О том, как можно успешно реализовывать микроисторические подходы в культурологических исследованиях, хорошо показывают, например, работы американского исследователя Р. Дарнтона по истории французской культуры на исходе Старого порядка. Ученый «вторгается» в область науки, называемую культурной историей, так как она изучает нашу цивилизацию так же, как антропологи изучают культуры других народов мира. Иными словами, это история с уклоном в этнографию. В западной историографии имеются и другие работы подобного типа [33].

С точки зрения историка региона вполне адекватными и справедливыми представляются рассуждения Л.П. Репиной, характеризующие состояние современной исторической науки: «Большие надежды возлагаются на переориентацию социокультурной истории «от социальной истории культуры к культурной истории социального», или «к культурной истории общества», предполагающей конструирование социального бытия посредством культурной практики, возможности которой… определяются и ограничиваются практикой повседневных отношений. Главная задача исследователя состоит в том, — считает Л.П. Репина, — чтобы показать, каким именно образом субъективные представления, мысли, способности, интенции индивидов включаются и действуют в пространстве возможностей, ограниченном объективными, созданными предшествовавшей культурной практикой коллективными структурами, испытывая на себе их постоянное воздействие» [34].

Здесь важно обратить внимание на то отмеченное уже обстоятельство, что все привычные характеристики региона акцентируют его пространственное измерение. При этом есть возможность подойти к изучению пространства региона с культурологических позиций. Гуманитарные науки имеют дело с представлениями о таком пространстве, которое «прочитывается человеком», осмысливается носителями культуры в качестве одного из основополагающих элементов устройства мира. Образ пространства — неотъемлемая часть целостной картины мира: «Выделение проблемы пространства в качестве самостоятельного объекта дает возможность не только ощутить само культурное пространство как некую материализованную и духовную реальность, восстановить первоначальную, часто забытую пространственную семантику того или иного явления, признака, — подчеркнула И.И. Свирида. Это также позволяет выявить новые стороны культурного процесса, остававшиеся вне поля зрения при других подходах, иначе взглянуть на уже известные явления» [35].

Это направление исследований пространства связано с представлением о нем как о важнейшей компоненте человеческого сознания — «социальное пространство». Такое представление изначально получило распространение в психологии, значительное внимание ему уделили представители «философии жизни» и экзистенциализма. В последние два десятилетия категория «социальное пространство» прочно вошла в систему ключевых понятий социологии. Иначе говоря, важным в этом случае представляется тот фактор, что «объективно существующее пространство субъективно переживается и осознается людьми, причем в разные исторические эпохи и в разных странах по-разному» [8, с. 227].

Все это свидетельствует о том, что социальное пространство — многомерное явление, связанное с дифференциацией общества, наличием в нем различных общностей, верований и идеологий, их разделением по этническим, конфессиональным, демографическим, профессиональным и другим признакам. Любой перечень критериев будет неполным по причине многообразия и подвижности социальной жизни, возникновения новых факторов, влияющих на положение людей в социальном пространстве. К тому же каждый социум структурирует и оценивает пространство по-своему. Таким образом, в своих границах и свойствах социальное пространство не совпадает с другими типами пространства — географическим, политическим, национальным и т. д. Отличие его от других пространственных форм заключается в том, что своим возникновением и развитием оно всецело связано с деятельностью социального субъекта. Социальное пространство является специфической формой этой деятельности, отражает развивающееся социально-практическое отношение субъекта к внешнему миру, обнаруживается в материальных отношениях людей и в их вещественных результатах.

Можно сказать, что субъектом социального пространства является человек, способный одухотворять себя и окружающий мир, сообщать ему искусственный облик, вносить в него культурную значимость. В социальном пространстве объективированы и географически определены взаимоотношения центра и периферии, направления информационных потоков, здесь сосуществуют разного типа культуры, так или иначе разделяя пространство между собой и образуя переходные зоны. В этом пространстве вырабатываются механизмы и структурные элементы, обеспечивающие условия для воспроизводства культуры. Оно целиком выступает продуктом и сферой человеческой деятельности. В рамках социального пространства сосуществуют культуры различных эпох и различных форм. Все пространства накладываются друг на друга, в результате чего происходит взаимодействие социумов различного уровня.

Таким образом, отношение человека к пространству (в нашем случае — региону) является смыслообразующей константой культуры, посредством которой формируются доминантные признаки культурных эпох, а также индивидуальность культуры в ее различных срезах.

В завершение стоит заметить, что сложности с понятийным аппаратом региональной культуры, непрекращающиеся споры о понятиях и дефинициях, типологические затруднения и т. п. на деле только стимулируют развитие и поиск нетривиальных междисциплинарных технологий и познавательных стратегий регионоведческих исследований. И в скором времени здесь можно ожидать подлинного эвристического прорыва.

Библиографический список

1. Акиньшин А.Н. Трагедия краеведов (По следам архива КГБ) / А.Н. Акиньшин // Русская провинция. Заметки краеведов. — Воронеж, 1992. — С. 208-235.
2. Белов В. Описание Архангельской губернии для народных училищ (родиноведение) / В. Белов. — Архангельск, 1892.
3. Белова О.В. «Другие» и «чужие»: представление об этнических соседях в славянской народной культуре / О.В. Белова // Признаковое пространство культуры. — М., 2002. — С. 71.
4. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: В 3 ч. Ч 1. Роль среды / Ф. Бродель. — М., 2002.
5. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: В 3 ч. Ч 2. Коллективные судьбы и универсальные сдвиги / Ф. Бродель. — М., 2002.
6. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: В 3 ч. Ч 3. События. Политика. Люди / Ф. Бродель. — М., 2002.
7. Василенко В.В. Методы культурологического исследования в истории пограничных областей / В.В. Василенко // Ставропольский альманах Российского общества интеллектуальной истории. Вып. 6. — Ставрополь, 2004. — С. 34.
8. Виноградова Л.Н. Граница как особая пространственная категория в народной культуре / Л.Н. Виноградова // Культура и пространство. Славянский мир. — М., 2004. — С. 20
9. Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. / К. Гинзбург. — М., 2000.
10. Голубчик М.М. География, региональные исследования и региональная наука (некоторые исходные положения) / М.М. Голубчик [и др.] // Регионология. — 2000. — № 3-4. — С. 139-140.
11. Горизонтов Л.Е. Внутренняя Россия на ментальных картах имперского пространства / Л.Е. Горизонтов // Культура и пространство. Славянский мир. — М., 2004. — С. 201-216.
12. Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.) / И.Н. Данилевский. — М., 1998. — С. 188.
13. Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры / Р. Дарнтон. — М., 2002.
14. Должиков В.А. У истоков сибирского демократического регионализма (областничества) / В.А. Должиков, М.А. Бакунин, Г.Н. Потанин // Актуальные вопросы истории Сибири: Вторые науч. чт. памяти проф. А.П. Боро- давкина. — Барнаул, 2000. — С. 171-175.
15. Дубинина О.Ю. Регионализация: политико-экономический аспект проблемы / О.Ю. Дубинина // Власть. — 2007. — № 3. — С. 30-34.
16. Жукоцкая З.Р. Особенности формирования культурной политики региона / З.Р. Жукоцкая, Л.Е. Ковалева // Социально-экономические, правовые и культурно-исторические аспекты развития нефтегазового региона : сборник материалов Всерос. науч.-практ. конф. — Нижневартовск, 2007. — С. 199-200.
17. Зубков К.И. Структурный метод в региональных исторических исследованиях / К.И. Зубков // Историческая наука и историческое образование на рубеже XX-XXI столетий. — Екатеринбург, 2000. — С. 22.
18. История одной губернии: очерки истории Рязанского края 1778-2000 гг. / под ред. П.В. Акульшина. — Рязань, 2000.
19. Кирюшин С.Ю. История Кубани с древнейших времен до наших дней / С.Ю. Кирюшин, А.Н. Малукало, Д.В. Сень. — Краснодар, 2004.
20. Клеандров Е.И. Критерий определения понятия «регион» / Е.И. Клеандров // Северный регион: стратегия и тактика развития: сб. тез. докл. Всерос. науч. конф. — Сургут, 2003. — Ч. 1. — С. 133-134.
21. Колесникова М.Е. Новые направления изучения региональной истории: история пограничных областей Северного Кавказа / М.Е. Колесникова, С.И. Маловичко // Вестн. Ставрополь. Гос. ун-та. — 2004. — № 39. — С. 50.
22. Кочукова О.В. Изучение народов Поволжья историками Саратовского края (вторая половина XIX-нача- ло XX в.) / О.В. Кочукова // Историографический сборник. — Саратов, 2007. — Вып. 22. — С. 47.
23. Кулемзин В.М. Знакомьтесь: ханты / В.М. Кулемзин, Н.В. Лукина. — Новосибирск, 1992. — С. 3.
24. Леопольдов А.Ф. Исторический очерк Саратовского края / А.Ф. Леопольдов. — М., 1848.
25. Лесгафт Э. Отечествоведение : курс среднеучебных заведений / Э. Лесгафт. — СПб., 1907.
26. Лескинен М.В. «Отечество» и «Родина» в российских учебниках географии последней трети XIX в. Конструирование территориальной идентичности / М.В. Лескинен // Культура сквозь призму идентичности. — М., 2006. — С. 131.
27. Маловичко С.И. Новая локальная история: историографический опыт выхода за границы провинциализма / С.И. Маловичко // Новая локальная история. Вып. 2: Новая локальная история: пограничные реки и культура берегов. — Ставрополь, 2004. — С. 140.
28. Медик Х. Микроистория / Х. Медик // Thesis. — 1994. — Вып. 4. — С. 196-197.
29. Минц С.С. Кубановедение: регионалистика Северного Кавказа в тисках этнической идентичности и этатизма / С.С. Минц // VI Конгресс этнографов и антропологов. — СПб., 2005.
30. Мохначева М.П. Провинциальная историография и историческое краеведение: предметные поля и дисциплинарные полномочия / М.П. Мохначева // Ставрополь. альм. Рос. об-ва интеллектуальной истории. — Ставрополь, 2005. — Вып. 7. — С. 43.
31. Мурзина И.Я. История региональной культуры: проблемы методологии исследования и практики преподавания / И.Я. Мурзина // Новая локальная история. Вып. 1. Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография. — Ставрополь, 2003. — С. 128-129.
32. Никитин С. Элементарный курс географии. Вып.1 : Отчизноведение для Москвы / С. Никитин. — М., 1874.
33. Новая локальная история. Вып. 1. Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография. — Ставрополь, 2003.
34. Новая локальная история. Вып. 2: Новая локальная история: пограничные реки и культура берегов. — Ставрополь, 2004.
35. Орлов И.Б. Регион в истории России: вопросы типологии и перспективы изучения [Электронный ресурс] // Новая локальная история: город и село в виртуальном и интеллектуальном пространстве. — Режим доступа: www.newlocalhistorv.com/inetconf/2007/?tezis=ic07orlov
36. Очерки традиционной культуры казачеств России / под ред. Н.И. Бондаря, О.В. Матвеева. — М. ; Краснодар, 2002.
37. Потанин Г.Н. Областническая тенденция в Сибири / Г.Н. Потанин. — Томск, 1907.
38. Репина Л.П. Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и интеллектуальной истории / Л.П. Репина // Одиссей: человек в истории. — М., 1996. — С. 32.
39. Родная Кубань: страницы истории / под ред. В.Н. Ратушняка. Краснодар, 2004.
40. Рыженко В.Г Культура и интеллигенция региона в экстремальных условиях ХХ века. Опыт историко- культурологического анализа (к историографии и методологии проблемы) / В.Г. Рыженко, В.Ш. Назимова // Гуманитарное знание. Серия: Преемственность. Вып. 4. — Омск, 2000. — С. 112.
41. Рязанская Вивлиофика. Исторический альманах / отв. ред. А.А. Севастьянова. — Рязань, 2000-2003. Вып. 1-3.
42. Свирида И.И. Пространство и культура: аспекты изучения / И.И. Свирида // Славяноведение. — 2003. — № 4. — С. 15.
43. Севастьянова А.А. Историко-литературные опыты рязанского культурного гнезда последней четверти XVIII-начала XIX в. / А.А. Севастьянова // 200 лет первому изучению «Слова о полку Игореве» : материалы юбил. чт. по истории и культуре др. и нов. России. — Ярославль, 2001.
44. Севастьянова А.А. Регионология, краеведение и академическая наука / А.А. Севастьянова // Вторые Яхонтовские чтения : материалы науч.-практ. конф. — Рязань, 2003.
45. Сень Д. В. Войско Кубанское Игнатово-Кавказское: исторические пути казаков-некрасовцев (1708 г.- конец 1920-х гг.) / Д.В. Сень. — Краснодар, 2002.
46. Скульмовская Л.Г. Теоретические аспекты социологического исследования региональной культуры / Л.Г. Скульмовская // Деятельностное понимание культуры как вида человеческого бытия : матерериалы IV Междунар. конф. — Нижневартовск, 2006. — С. 38.
47. Следзевский И.В. Концептуальные проблемы регионализации Российской Федерации / И.В. Следзевский // Регионы и регионализм в странах Запада и России. — М., 2001. — С. 41.
48. Словарь иностранных слов. — М., 1984. — С. 422.
49. Сукина Л.Б. Культура русской провинции в контексте региональной истории / Л.Б. Сукина // Новая локальная история. Вып. 1: Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография. — Ставрополь, 2003. — С. 225.
50. Учебный курс географии Новгородской губернии (родиноведение) / сост. И. Можайский. — Новгород, 1878.
51. Федерализм: энциклопедический словарь. — М., 1997. — С. 198.
52. Хорошкевич А.Л. Вред и польза истории / А. Л. Хорошкевич // Историографический сборник. — Саратов, 2007. — Вып. 22. — С. 148-151.
53. Шиловский М.В. Областничество и регионализм: эволюция взглядов сибирского общества на пути инкорпорации в общероссийское пространство / М.В. Шиловский // Административно-государственное и правовое развитие Сибири XVII-XXI веков : материалы науч.-теор. семинара. — Иркутск, 2003. — С. 5-21.
54. Шмидт С.О. «Золотое десятилетие» советского краеведения / С.О. Шмидт // Отечество: краеведческий альманах. — М., 1990. — Вып. 1. — С. 64.
55. Ядринцев Н.М. Народное-областное начало в русской жизни и истории / Н.М. Ядринцев // Восточное обозрение. — 1884. — № 9, 10, 13.

Вестник Северо-Восточного государственного университета
Магадан 2013. Выпуск 20

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code