Отношение к Ницше в России на рубеже XIX-XX вв.

«Властитель наших дум» — именно так в 1904 году Вячеслав Иванов отзывался о Фридрихе Ницше в своей статье. На тот момент имя философа уже было хорошо знакомо русскому кругу читателей. Георг Брандес, датский критик, задумал прочи­тать курс лекций о философии Ницше в России, о чем и сообщил философу. Эта идея была с живостью воспринята Ницше. Он с большим интересом относился к русской культуре, как бы чувствуя некую связь со «славянским миром». Так в мае 1888 года в одном из писем он писал: «… в сегодняшней Европе я чувствую себя близким только духовным фран’цузам и русским, а вовсе не моим образованным со­отечественникам, которые смотрят на все вещи исходя из принципа “Германия, Германия превыше всего ”». Оригинальные и смелые высказывания Ницше не оста­лись незамеченными в среде российской интеллигенции оказав значительное влияние на ее развитие. Русское восприятие отличалось глубиной проникновения в ницшеан­скую философию. Читатели воспринимали Фридриха Ницше как философа и психо­лога морали. Его сравнивали с Ф. Достоевским, да и сам он считал его своим предше­ственником и учителем. Пожалуй, именно поэтому немецкий философ с такой легкостью вписался в русскую литературно-философскую традицию морального бун­та. Идеи Ницше послужили катализатором и для переосмысления этой традиции.

Предпосылкой такой симпатии к Ницше, является то чувство, которое можно охарактеризовать как стремление к нравственному и метафизическому бунту. Рус­ские читатели моментально увидели сходство философии Ницше и литературных персонажей романов середины XIX века. Но тут есть одно различие. В русской тра­диции герои-нигилисты преданы некоему идеалу и испытывают презрение к земно­му. Ницше же, наоборот, приветствует иррациональное в природе человека. Он стремится положить его в основу дальнейшего развития. Это ницшеанское прослав­ление «земного» в человеке не утратится и будет в дальнейшем претворено в образ­ах героев Андреевича, Горького и поэтов-символистов.

Узнавать о Ницше в России начали в начале 1890-х годов. Но из-за цензурных препятствий, знали о нем очень мало. Так, к примеру, Александр Рейнгольдт в 1891 году по ошибке называет первой работой философа книгу «Несвоевременные раз­мышления», а последней — «По ту сторону добра и зла». Также у многих вызывало сомнение написание фамилии Ницше. Ее писали попеременно, то «Ниче», то «Нитче». А в указателе имен к книге И. Гейнце «История новой философии», вышедшей в 1890 году, Ф. Ниче и Ф. Нитче вообще упоминаются как два разных писателя. Из-за того, что с 1872 по 1898 годы почти все произведения Фридриха Ницше лежали под спудом, можно по пальцам пересчитать переводы, сделанные в это время. Даже по­сле изменения цензурной политики, количество переводов и изданий его книг хотя и увеличилось, но качеством не отличалось. После 1895 года обычной практикой ста­ло цензурное изъятие целых фрагментов или извращения смысла текста.

Так, даже в 1913 году, редакция издания «Так говорил Заратустра», извещала чи­тателей:

«Ввиду решения Санкт-Петербургского окружного суда по делу о переводе “Так го­ворил Заратустра”, в предлагаемом издании исключены главы: “О священниках”, “В от­ставке”, “Праздник осла” и вторая часть главы “Пробуждение”. В упомянутых главах Заратустра откровенно говорит о злобности духовенства и лицемерии самого Бога, заод­но высмеивая христианские обряды»1. Цензоры также часто использовали неточный пе­ревод, чтобы читатели как можно меньше узнавали о ницшеанской критике христианст­ва. Самые вопиющие искажения относятся к упоминанию о Боге. Его обычно заменяли словом «боги». Таким образом, «смерть Бога», превратилась в «смерть богов», то есть в словосочетание, подразумевающее отмирание языческого пантеона. Так цензура пыта­лась исказить представление о Ницше у русских читателей. До 1898 года в Россию был закрыт доступ европейских интерпретаций его творчества.

Виной всему было устоявшееся мнение, что влияние немецкого философа под­рывает нравственность. Складывалось впечатление, что он отвергает не только Бога, но и все человеческие благородные порывы.

К примеру, немецкий писатель Макс Нордау, в своей книге «Вырождение», кото­рая выходила в России в 1893, 1896 и 1901 годах, посвятил одну из глав Фридриху Ницше. В ней содержится совершенно враждебное и превратное толкование его фи­лософии. Нордау называет философа самовлюбленным маньяком, который одержим манией величия. По мнению Нордау, садистический гедонизм стоит в центре ниц­шеанской новой морали. Он говорит о Ницше как о сумасшедшем, называя его со­чинения бессмысленной болтовней, а почитателей — кучкой прирожденных пре­ступников. Но, несмотря на такой враждебный настрой, его философия вызывала все больший интерес.

Одним из первых кто встал на защиту Ницше, был молодой философ-идеалист В. Преображенский. По его мнению, лишь сильная и способная к творчеству лич­ность способна двигать человечество вперед. Остальные же люди — «стадо», как называет их Ницше, — существуют лишь для того, чтобы помогать осуществлению планов сильных людей, творцов.

Концепция В. Преображенского не была оценена читателями, и лишь один чело­век из тех, кто мог открыто выступить, поддержал его. Это был известный народник Н. Михайловский. По его мнению, Ницше зря называют практикующим эгоистом или имморалистом. Михайловский говорит, что многие критики превращают заду­манное Ницше исследование глубин нравственного сознания в ряд афоризмов. К при­меру, утверждение «нет истины, все позволено» они считают правом человека вести себя так, как вздумается. По его мнению, здесь идет речь совершенно о другом: чи­татель должен усомниться в привычных ценностях, задуматься о них. Как популя­ризатор, Михайловский оказал большое влияние на радикальную интеллигенцию. Многие также называли статьи Михайловского лучшим, что было написано на тот момент русскими о Ницше.

Со временем ситуация менялась. Книжные магазины наводнили работы европей­ских писателей, посвященные изучению творчества Ницше. 1900 год стал перелом­ным. То, что накапливалось многие годы, явилось в одночасье. Некоторые с большим опозданием, как например книга Г. Брандеса «Аристократический радикализм». Рос­сийские читатели получили доступ к таким работам как «Философия Ницше» А. Лих- тенберже, эссе Г. Зиммеля, П. Гаста, Л. Штейна и другим.

Появляются и отечественные монографии, посвященные его творчеству. Среди критиков и почитателей можно назвать С. Франка, Л. Шестова, С. Трубецкого, В. Соловьева, В. Розанова и многих других. Но даже на первый взгляд видно, что это лучшие умы России того времени. Их исследования творчества Ницше до сих пор пользуются большой популярностью как в России, так и на Западе. Так фило­софия Ницше оказала решающее воздействие на творчество Семена Франка, — автора нашумевшей статьи «Фридрих Ницше и этика любви к дальнему», написан­ной для сборника «Проблемы идеализма» в 1899 году.

В этой статье Франк приходит к мнению, что «любовь к дальнему» — столь же знакомое людям чувство, как и «любовь к ближнему». «Любовь к ближнему» — это совокупность симпатических чувств, которые мы переживаем к окружающим нас людям. Оно основано на сострадании. То есть на том чувстве, к которому Ницше относился с крайним презрением и считал что оно разрушает человека. Под «любо­вью к дальнему» же может подразумеваться всякая любовь, не совпадающая с «лю­бовью к ближнему» в ее смысле. Любовь к дальнему подразумевает полный разрыв с ближним. Франк называет эту этику — этикой прогресса, потому что любое «дальнее» для своего осуществления требует времени. Если любовь к ближнему выражается в миролюбивом, дружественном отношении ко всем людям; деятель­ность же любви к дальнему принимает форму борьбы с людьми. Поэтому психоло­гическим коррелятом любви к дальнему является твердость. Борьба невозможна без этой твердости духа. По этому поводу Франк приводит отрывок из проповеди Зара­тустры «О старых и новых скрижалях»:

«Зачем ты так тверд! — сказал однажды древесный уголь алмазу. — Разве мы не близкие родственники?

Зачем так мягки? О братья мои, так спрашиваю я вас: разве вы — не мои братья?

Зачем так мягки, так покорны и уступчивы? Зачем так много отрицания, отрица­ния в сердце вашем? Так мало рока во взоре вашем?»2

Франк считает Ницше этическим философом, творцом целой грандиозной системы.

«Если Риль видит в нем “философа культуры”, если Зиммель считает его родоначальником этики “благородства”, то они несомненно схватывают наиболее коренные и яркие черты его духовного облика. Но ни то, ни другое определение — не говоря уже о многих других, менее удачных — не только не исчерпывает сполна нравственной физиономии Ницше, но и не препятствует законности совершенно иных характеристик ее, по ее другим, столь же коренным и ярким свойствам» . Франк и в других своих работах, написанных позже, неоднократно обращался к идеям Ницше. Следы его влияния можно обнаружить почти во всех произведениях, в которых Франк развивает свою этику, политическую и социальную философию. Так статья «Этика нигилизма» во многом построена на заимствованных у Ницше принципах. Стоит заметить, что Семен Франк являлся одним из главных редакторов полного собрания сочинений Ницше, которое начало выходить в 1909 году. Он также редактировал второй и третий тома собрания, которые вышли с его предисловием и включали среди прочего его переводы. Другим не менее известным поклонником творчества немецкого мыслителя является Лев Шестов. Его работы занимают одно из центральных мест в российском ницшеведении. В своих работах «Добро в учении гр. Тостого и Фридриха Ницше» и «Достоевский и Ницше: философия трагедии», он сравнивает Ницше с русскими писателями. По его мнению, весь имморализм философа состоит в том, что он не стал делать служение добру идеалом, как это сделал Лев Толстой. Он не стремился скрывать свои скрытые негативные и жестокие мысли, как это пытался делать Федор Достоевский. Шестов делает парадигму непросветленного страдания (извлеченной из судьбы философа) — центральной в своем творчестве. Именно эти страдания Ницше дают Шестову повод называть его «христианским святым». По мнению Шестова у Ницше быто право говорить то, что он говорил, потому что его истина быта провозглашена с новой Голгофыг. Эти представления Шестова о Ницше как о «христианском святом», породили новую традицию в русской философской мысли.

Следующий вклад в популяризацию Ницше в России, несомненно был внесен поэтами-символистами. Их концепция осмысления идей немецкого философа весь­ма своеобразна, но при этом нельзя отрицать того вклада, который они внесли в раз­витие ницшеведения. Их притягивали религиозно-мистические аспекты мысли Ницше. Они не всегда соглашались с его, порой полным отрицанием христианства.

Но их манила острая тоска Ницше по перерождению. Одним из первых обратил внимание на философа Дмитрий Мережковский. Он одним из первых создал кон­текст экзистенциального поиска, на который в дальнейшем откликнулись уже дру­гие религиозно настроенные символисты. При том что за жизнь он несколько раз отмежевывался от ницшеанства, это не мешало ему критиковать вульгаризацию идей Ницше массами, настаивая на том, что философом подразумевается нечто иное, чем победа дьявольского зла над добром в человеке — тем самым оспаривая точку зрения вульгаризаторов.

Мережковский внес большой вклад в русификацию Ницше. Он соединил наибо­лее значительные идеи его учения с русской религиозной традицией.

Он изображает Ницше одним из многих нравственных бунтарей — которые по большей части русские и среди которых Бакунин и Достоевский. В статье «Револю­ция и религия» Мережковский даже ставит знак равенства между идеей Ницше о Сверхчеловеке и «Богочеловеком» В. Соловьева.

Исследования Ницше в области морали дали Мережковскому мощное орудие для подрыва авторитета его предшественников. По мнению Мережковского — немец­кий философ дополнил русскую традицию «земной любовью к неземному». Дру­гой, не менее важный пропагандист творчества Ф. Ницше в России — Вячеслав Иванов. Учение Ницше помогло ему заново определить свою нравственную пози­цию и что важнее — концепцию любви.

Когда он впервые в 1890-х годах прочел Ницше, то с энтузиазмом принял сверх­индивидуализм. Но постепенно отверг этот апофеоз «эго», зато обнаружил другой, более глубокий аспект ницшевской философии — религиозные искания. Он выра­ботал собственную интерпретацию христианского мифа. Он провел параллель меж­ду христианским распятием и дионисийской оргией. По мнению Иванова, оба ри­туала прославляют человеческое существование. В стремлении человеческой души к Богу он усматривает утверждение человеческой личности и в конечном итоге ее жертвоприношение, где дух встречается с Богом. Процесс творчества, по мнению Иванова, также является мистически-оргиастическим опытом поиска Бога в себе. В своей работе «Символика эстетических начал», он заимствует в качестве метафоры духовного ландшафта геометрические и географические образы, используемые Ницше. Если для Ницше горы и долины, восхождения и спуски, связаны с поиском судьбы и созданием смысла, то для Иванова — восходящая спираль и линии симво­лизируют взаимодействие духа с Богом. Здесь дух проходит три основных стадии: восхождение, возврат к земле и нисхождение в темный хаос.

Итогом мистического ритуала у Иванова оказывается духовное преображение и творческий акт. На его первой стадии «эго» восстает против своего земного состоя­ния. Это своего рода стадия «богоборчества». Здесь человеческое эго бросает вызов Богу. Этот вызов подразумевает собой трагическое стремление принести свое «эго» в жертву Богу. Бог отвечает духу тем, что снисходит на землю и становится зримым в обличьи красоты. Поэтому поводу Иванов приводит цитату из «Так говорил Зара­тустра»:

«Когда могущество становится милостивым и нисходит в зримое, — Красотой зову я такое нисхождение»4.

Третья стадия — нисхождение в «демоническое» царство Диониса. Это внутрен­нее царство, соотносимое с идеей Заратустры о великой внутренней силе. Таким образом, творческая воля включает в себя и отказ от «эго» и соединение с Богом. Эта трактовка породила ответную реакцию другого, не менее известного символи­ста — Андрея Белого. Он является, пожалуй, самым противоречивым и сложным из всех приверженцев Фридриха Ницше.

По его мнению, немецкий философ воссоздал новую породу гения, которую до этого еще не видела европейская цивилизация. Его личность как бы открывает но­вую эру. Белый называет Ницше аналитиком, потому что он учит нас стремлению к дальнему. Он приглашает любить страну наших детей, и запрещает смотреть назад.

Белый ставит немецкого философа вровень с Христом: «Оба уловляли сердца людские, голубиную кротость соединили со змеиной мудростью». По мнению по­эта, Ницше понял, что человек уже не человек, и даже образ бога к нему неприме­ним. Философ носил эту тайну в себе и поэтому «Заратустра» насквозь символичен. И эти символы захватывают невыразимую глубину нашей души.

Если Христос распят человечеством, которое не услышало призыва к возрожде­нию, то в Ницше распято само человечество, устремленное к будущему. Невозмож­но свернуть с этого пути, все мы должны идти к Голгофе нашей души, потому что только с Голгофы открывается нам окрестность будущего.

Таким образом, рассмотрев основных поклонников и популяризаторов творчест­ва немецкого философа в России, становится ясно, какую роль сыграла его филосо­фия в развитии интеллектуальной мысли того времени. Недаром пожалуй его счи­тали близким русскому духу бунтарем и ставили в один ряд с Бакуниным и Достоевским. Можно сказать, что в этом кроется тот корень популярности Ницше, которую он приобрел в России, будучи практически не известным на Западе.

____________________

  1. Клюс Э. Ницше в России // Революция морального сознания. СПб., 2001.
  2. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: сочинения. М.; Харьков, 2004. С. 465.
  3. Франк С. Сочинения. Минск; М., 2000. С. 12
  4. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: сочинения. М.; Харьков, 2004. С. 386.

Донских К.Ю. Отношение к Ницше в России на рубеже XIX-XX вв. / ПУТЬ В НАУКУ: Сборник научных статей: философия, политология / Под. общ. ред. П.Е. Бойко. — М.; Краснодар: Краснодарское краевое отде­ление Российского философского общества Издатель Воробьев А.В., 2009

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code